RSS RSS

avatar

Михаил Юдсон

Литератор, автор множества критических статей и рецензий, а также романа «Лестница на шкаф» (Санкт-Петербург, Геликон плюс). Печатался в журналах «Знамя», «Нева», «22». Проживает в Тель-Авиве, работает помощником редактора журнала «22».

Михаил Юдсон: Публикации в Гостиной

    Михаил ЮДСОН. Ели снег (Дмитрий Быков, «Если нет», Москва, издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной)

    image_print

    Дмитрий Быков «Если нет»Редкостная нынче книга – не разжевываний аннотации, ни сожалений тиража (5000 для стихов), ни добрых слов-завлекалок на задах обложки. А потому как – Дмитрий Львович не нуждается, он сам с агнцами и птенцами пиитическими плащом и плющом поделится.

    Вот написал Быков «Если нет» – и эта маленькая книжка томов премногих многопудней. Конечно, вес ли, нет – решать отдельно взятому читателю, а я лишь поделюсь увиденным предвзято. Поскольку книга мне понравилась уже обликом – черной тушью на льющемся белом – тут буквы вмазаны с размаху, родимые краюхи, страна, текущая молоком и дегтем. И бумага страниц этакая газетная, мало что не обойная, из осиных гнезд надерганная – береста текста, эстетика неслыханной простоты, славных (для стихов) времен потрясения основ. Никакого внешнего усложнения-выеживанья, умышленное отпихивание муры гламура, глядь, глянца, текст как таковой – гол, бос, отмобилизован и призван пленять: «Выбора нет у тополя, вянет его листок. / Древо растет, как вкопано, и облетает в срок. / Сколько ему отмерено, столько ему и цвесть. / Выбора нет у дерева, а у меня он есть.»

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН. Ели снег (Дмитрий Быков, «Если нет», Москва, издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной)'»

    Михаил ЮДСОН. Добыча чуда. О книге Якова Шехтера «Ведьма на Иордане»

    image_print

    Яков Шехтер «Ведьма на Иордане» (издательство «Книжники», Москва, 2017 г., ISBN 978–5–9953–0484–5)

    Израильский прозаик Яков Шехтер явно продолжает славное дело Шмуэля-Йосефа Агнона и Исаака Башевиса-Зингера. Только у этих нобелевских лауреатов шел сплошной иврит да идиш, и к нам приходили переводы, а Шехтер сразу выдает на-гора родимую кириллицу. А так они из одной лавки писателей – быт у них смешан с Бытием, житейские гирьки соседствуют с весами небесными, бесы вырывают перо из хвоста у ангелов, проза пронизана гротеском, а истина – мистикой, в общем – с каббалы на тот еще бал!

    В настоящей книге Шехтера обитают две повести и четыре больших рассказа, образующих вместе некий гармоничный шестиугольник, авторский щит от вторжения наружного хаоса. Аннотация учит: «Захватывающие сюжеты, непредсказуемые характеры, неожиданные параллели – реальность в произведениях Шехтера многомерна и насыщенна. Поистине новаторским является стремление писателя решить теологическую задачу – увидеть Высшее присутствие в столкновении и переплетении человеческих судеб».

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН. Добыча чуда. О книге Якова Шехтера «Ведьма на Иордане»'»

    Михаил Юдсон. Непроглядный огонь. О книге Даниил Чконии «Стихия и Пловец»

    image_print

    Даниил Чкония «Стихия и Пловец» (М., «Время», 2016)

    Этот сборник имеет подзаголовок «Другие стихи» – как бы иные дороги строк подразумеваются, новый этап поэта знаменуется, и через срок каторжного труда (у Чкония та же добыча радия) обретается «внутренняя свобода философского осмысления жизненных явлений». Взятое из предисловия вам не всуе зачитываю – перед нами десятая, и достаточно заповедная книга Даниила Чкония, «который давно утвердился в читательском сознании как тонкий лирик со своим негромким, но отчетливым голосом».

    Я открыл наугад, и мне тут же понравилось, враз наткнулся на близкое: «шла по городу ручка оторвавшись от двери / пригрозили мне взбучкой кто в рассказ мой не верил / но когда в переулке дверь сама показалась / ишь забегали урки а она ж не кусалась / ручка к ней прилепилась как невеста прильнула / тут толпа и озлилась и козлом обернулась.»

    Даже жаль, что в книге Чкония маловато облучения предыдущего Даниила – обэриутика обменена на лирику, другой вид дара дан. Хармсу с Марса, а нам с Венеры («с чего же мне радость? вон милая критикесса / меня попрекнула за – мое всегдашнее к слабым / нежным стервозным унылым как месса / счастливым несчастным – сочувствие бабам»). Хотя традиции авангарда родимого, русского классического, автором усвоены на ять. Настоятельно рекомендую читать Чкония вразнобой, вне расчисленности трех разделов сборника – настой крепче получается, забористей. Языческая скороговорка корчащей рожи улицы («они топтали бровку / где подступала грязь / делили поллитровку / нещадно матерясь») преображается в поиски лика («может быть мы приближаемся медленно близко / к самой живой сердцевине простого итога / сами себя исключая из честного списка / сами себя поднимая до Света и Бога») и сменяется неясными пророчествами, этакая «Книга Даниила» прямо: «жизнь – вращающийся круг гончара – теченье дней / и подвешенный на крюк станешь суше и видней».

    Читать дальше 'Михаил Юдсон. Непроглядный огонь. О книге Даниил Чконии «Стихия и Пловец»'»

    Михаил Юдсон. Птицецветье. (Эстер Пастернак, «Избранные стихи» – Израиль, 2016)

    image_print

    Эстер Пастернак, «Избранные стихи» – Израиль, 2016У всякого поэта есть этакое постоянное стремление к своим, именно ему присущим смыслообразующим символам-вешкам, оседло кочующим по страницам – в Интернете эту тягу называют «теги». В стихах Эстер Пастернак ключевое, крылатое слово – птицы.

    Орнитологически выражаясь, данная книга окольцована – от первого стихотворения («спят серые совы и раненный кречет», «два голубя выгнаны, мокнут вблизи») до завершающего («и голубь удивительной породы / жестяным флюгером кружится на оси»). На сладкое читатель получает из рук автора еще стихотворение в прозе «Холь» – была такая непослушная библейская птица холь, не хотела питаться «от плодов», одним духом жила.

    Притча о бумажных птицах, рассказанная здесь Эстер Пастернак, с их «бумажными клювами, обмакнутыми в красную медь» (вроде как железом, обмокнутым в сурьму) – это сжатое повествование о вечности творчества, о бесконечной игре в бисер слов, причем «игра – последняя ставка вечности перед огромной, надвигающейся ночью небытия».

    Читая эту книгу, невольно неустанно ставлю галочки – целые гнездовья цитат про птиц, хороших и разных, певчих и прочих: «изумрудно-зеленые зерна клюющий павлин»; «и навзничь упали, подмяв травяные подковы, / сыновья фараона, следя за полетом орла»; «в сказочном озере плавают лебеди, утки»; «и голуби толкутся в рукопашной»; «две горлицы не спят на выцветшем заборе»; «продрогшие молчали совы»; «мой воробьиный день в косицу заплетут»; «и вздернет филин розовое веко»; «а разлука что зоб пеликаний»; «над иволгой цветной воздушно-нежный щит»; «рыбы в прудах кочуют, / лампами светят у клюва аиста»; «под журавлиную браваду / лучей прозрачный перламутр»; «и врет попугай за окном»; «пьют воду заводные глухари»; «страусиные краски сумерек»; «ей снились человек и чайка»; «и громко кричит какаду»…

    Читать дальше 'Михаил Юдсон. Птицецветье. (Эстер Пастернак, «Избранные стихи» – Израиль, 2016)'»

    Михаил Юдсон. Домашняя душа.

    image_print

     Андрей Грицман, «Кошка», («Время», – Поэтическая библиотека, Москва, 2014 г.)

    «Хорошая книга подобна кошке», – внушал понимавший в этом Лао Шэ. Ибо она так же вальяжно впускает нас в свое пространство и позволяет переменять подножный песок – брожение по страницам…

    Читать стихи Андрея Грицмана для меня – чистая радость скитания по строчкам, неразбавленно-ключевое удовольствие двигаться вдоль звука, по гудзонному течению текста: «Скелеты разлук на холодной зонной равнине. / Дальний поезда зов между пунктами Б. и А. / В конце перегона одинокая станция стынет, / бесшумно хватает воздух ее пустая труба. / И вот туда нас тянет, словно к костру в долине. / Может, лежит там где-то брошенный нам конверт. / Падает темный свет, как у Куинджи синий. / Куст тот неопалимый где-то горит во рве». Поэтическое «где-то» у Грицмана ассоциируется с гетто, с замкнутой, зацикленной на себе зоной, с ее рвами и злыми щелями. Жидовствующая ересь поэзии, прелесть изгойства (кто остался на Трубе?) – щит от вселенского хаоса, хоть шестиклок!..

    Известный давидсамойловский псалом про «потрясенное растенье» как образ поэта («я буду шелестеть листом») – на страницах Грицмана перетекает в трепетание крыл слов («как стая птиц уходит на Левант…»), в ритмичный стук на стыках строк («Мы оба стоим перед выбором. / В 6.30 отходит состав. / До Делавера, до Выборга? / Взобраться в вагон, не узнав…»), в гулкую тряску жития («в шепчущей листве, дрожащей на пути его движенья: очки, бутылка водки, сигарета»), в рождественскую сказку странствия («и вдоль состава полетели ели / в какой-то свой невидимый предел»).

    В прозаически-кратком обращении к читателю Андрей Грицман поясняет: «Литератор потрясенным растением быть не может, поэт может. И важно уловить в стихах вот эту вибрацию».

    Конечно, мне, кропающему заметки о замеченном замечательном, приходится туго – надо держать ухо востро («Служил Гаврила камертоном»), но и от простого наслаждения грех отказываться: «Позабыв предсказанья и вести, / разглядеть слюдяной цифербрлат, / отраженью сказать: мы же вместе! – / и уйти в средиземный ландшафт. / Там, присев, как Спаситель, на камень, / дожевать и фалафель, и хлеб. / А они доживают пусть сами, / без меня, холодеющий век».

    Читать дальше 'Михаил Юдсон. Домашняя душа.'»

    Михаил ЮДСОН. Похвала провинции. Интервью с Дмитрием Быковым

    image_print

    BykovДмитрий Быков – человек пишущий, свободно распадающийся на поэта и прозаика, вольно соединяющий стихи с романами. Вдобавок Быков – записной книгочей, книгочерпий и книгодар. Благодаря ему мы впитываем лекции по мировой литературе, плавно переходя от Набокова на Быкова. Мне, безвылазно живущему в тельавинции у моря, он представляется поистине Вечным Странником по странам и страницам, сплавщиком папирусов по Ист-Истре и Усть-Заратустре. Дмитрий Львович в каком-то смысле нынешнее наше все и вся, коллективное бессознательное, передвижное Быковостатическое Мироздание. Тут уж кому как сподручней – на недельных главах иль на дальних поездах… Ну, послушаем приближение звука.

    Насколько я знаю, ты сейчас живешь на два дома: преподаешь в США с заокеанскими наездами в Москву. Отсутствие родимой уличной, заоконной глоссалалии – не помеха языку?

    — Так я жил в прошлом году. В этом я довольно часто наезжаю с лекциями в разные американские университеты, но большую часть времени провожу в России, где разъездов тоже хватает — и с лекциями, и с поэтическими вечерами. Так что с глоссолалией все в порядке, да и в Штатах русские не забывают язык, слава Богу.

    — Цитирую тебя: "Атмосфера духовной провинции возникает от атмосферы запрета". Но взять Израиль… Запретов – точно нет. Духовная провинция – таки есть. Самоцензура заела? Вообще, доступно ли поколению, взросшему в советских вольерах, глядеть поверх? А в Америке встречается понятие литературной провинции (ясен Пнин, не в Принстоне, где ты трудоденствуешь)? Можно же вспомнить и Аксенова же: "Фолкнер в конце концов провинциальный американский писатель".

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН. Похвала провинции. Интервью с Дмитрием Быковым'»

    «Прожить несколько жизней…» Интервью с Людмилой Улицкой ведут Ирина Маулер и Михаил Юдсон

    image_print

    Писатель Людмила Улицкая. Photo by Dmitry RozhkovЛюдмила Улицкая – знаменита и читаема, ее проза отличается лица необщим выраженьем, а кириллица многих книг переведена на иные алфавиты и иероглифы. Поговорим с ней о бытие и писании.

    — Вы четыре года писали огромный роман и совсем недавно «Лестница Якова» вышла в свет – расскажите, пожалуйста, об этой книге.

    — В два слова или в четыре? Толстый роман, на семьсот страниц. Я надеялась, что получится поменьше, но как ни уминала, все равно толстый. Тонкие у меня, к сожалению, не получаются. Это история семьи, история поколения, история страны и человечества. Почему человечества? Потому что меня с юности лет очень волнует эта вполне научная тема — что и как мы получаем от своих предков. На вопрос «как» ответ оказался более простым — открыли великую спирать ДНК, поняли, как кодируется текст всего живого. Вопрос «что» оказался более сложным, отчасти я нашла этот ответ, прочитав письма моего покойного деда, которые попали ко мне через сто лет после написания первого письма этой переписки — в 1911 году. На этом и построен роман.

    Читать дальше '«Прожить несколько жизней…» Интервью с Людмилой Улицкой ведут Ирина Маулер и Михаил Юдсон'»

    Михаил ЮДСОН. Неприкаянные дни. О книге Людмилы Шарга «Ночной сюжет новостей»

    image_print

    На обложке – дождь, обнаженные ветки, печальные черные стволы (зато не оружейные), но и восхождение солнца желанно проглядывает (фаворский «свет фонарей»!), с надеждой, что все не напрасно – такой весьма симпатичный импрессионизм художников Евгения и Оксаны Осиповых (Владивосток).

    Автор книги, Людмила Шарга – поэт, прозаик, публицист, как сказано в аннотации, в настоящее время живет в Одессе; в «Ночной сюжет новостей» вошли новые стихотворения и фрагменты из дневника. Эта книга сродни стихии – то она ясная, струящаяся светом и стихами, то хмурая, затянутая тучами и отчаянием.

    Стихи, согласимся, хороши – о городе у моря, о море при городе, это таки любовь неразлучная, гольный симбиоз – городомор. Да, писалось прежде и немало, разными и хорошими, бродившими по этому побережью, но Людмила находит свои ракушки, личный ракурс: «И всё ж… о море спеть не премину./ Здесь ветром – вдох, а выдохом – прохлада./ И на берег сбежавшую волну/ успею на прощание погладить». Воронцовский маяк у нее – неперелетная птица, причем не какая-то привычная ворона, а диковинная, заморская: «За морем, знамо – другая земля:/ бел-берега да смарагдовы воды,/ может и правда, оттуда ты родом,/ неперелетная птица моя?»

    Птиц в стихах тут водится немало: «Из рук моих будет кормиться/ тревожная темная птица –/ осенняя светлая грусть»; «И голос-Птица окрыляет зал»; «улетит сусальная синица»… Плюс, оказывается, одно из названий клюквы на Руси (и в современном украинском языке) – журавлина. То есть ежели на закате посмотреть – клюквенный клин, красиво…

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН. Неприкаянные дни. О книге Людмилы Шарга «Ночной сюжет новостей»'»

    Гетто – это маленькая жизнь ● Интервью с Михаилом ЮДСОНОМ

    image_print

    По городу Тель-Авиву, шумному и пестрому, как восточный платок, бежит писатель Михаил Юдсон. Автор романа «Лестница на шкаф». Жарко. Море плюется солью и серебром. Люди гомонят на всех мировых языках. Собаки хозяйничают на улицах. Еще немного – и возьмут власть. Нет, шучу…

    Здесь писатель Михаил Юдсон живет, здесь пишет и думает.

    Дома у него нет. Я написала эти слова и почти испугалась: ведь неправда…Нет дома в узком, мещанском смысле. Того, где холодильник и коврик, хлебница и шведская стенка. Михаил Юдсон живет в литературе, как в доме. Играет метафорами, перекликается с коллегами через спины и головы владык и диктаторов. Он свободен, Юдсон, свободен и всегда готов взлететь. Василий Аксенов в свое время выделил его из хора израильских и прочих писателей. О нем спорят. «Лестница» – образ сакральный. Символ. Место ангелов. Лестница Иакова – всеобщий литературный перекресток. А еще лестница – прообраз Иисуса Христа. Миша Юдсон вспоминает, как Лев Толстой в своей крестьянской школе лучшего ученика сажал на шкаф – это и есть образ романа. Роман-лабиринт Юдсона-минотавра странен и многогранен. Его надо читать, над ним следует думать. Я поговорила с автором. Писателем из неумолкающего ни днем, ни ночью города Тель-Авива.

     

    Читать дальше 'Гетто – это маленькая жизнь ● Интервью с Михаилом ЮДСОНОМ'»

    Михаил ЮДСОН ● Кубик Рубиной

    image_print

    Дина РубинаДина Рубина, одна из самых известных ныне русских писателей, живет в Израиле, под Иерусалимом – уж так Бог дал, дар лёг. Она издавна знаменита в необозримом русскоязычьи, в привольной империи кириллицыного пера и мефодиева пуха. Но и “белая голубка” – бело-голубые израильские цвета, и “русская канарейка” – желтые блуждающие звезды – сроду живут в ее прозе. Многоцветье романов Рубиной сходится мозаично в единый узор, буквы образуют Слово… Сложим же кубик Рубиной, поговорим с автором.

     

    – Очередная ваша большая книга «Русская канарейка», как известно, вышла в свет и радостно обрастает читателями. Много месяцев (явно больше девяти) вы вынашивали этот огромный роман. А существует ли у писателей «послеродовой синдром» – опустошение, депрессия?

    – Это, увы, известная вещь. Разумеется, и опустошение, и депрессия, и – вы еще смягчили! – дикий страх, что больше не напишется ни строки, и отвращение к уже написанному… А как же, хлебаем полной мерой. Это нормальная реакция здорового писательского организма, который должен переболеть текстом, «оплатить» его собственным здоровьем, и физическим и психическим, – прежде чем тот его отпустит. В случае с «Канарейкой» у меня все еще более осложнилось, вероятно, из-за огромности работы, да просто прожитых с нею, с ее героями лет. И я вот уже чуть ли не год болею на полную катушку, никак не оклемаюсь. Лекарство существует только одно. Это как в любви, от морока которой избавляешься, вышибая ее новой любовью. Надо просто затеять новый текст. Даже не новую книгу – книга очень сложный организм, – а просто текст, неважно о чем. Сквозь отвращение к буквам, к любой теме, к собственным пальцам, неуверенно зависающим над клавиатурой… – через “не могу”, одним словом. Через огромное высоченное, распухшее, воющее, блюющее «не могу-у-у-у!!!»… И постепенно, страниц через пять или пятнадцать, потянем-потянем…и «зеленая сама пойдет». Только на это надежда.

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН ● Кубик Рубиной'»

    Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа

    image_print

    “Уезжайте отсюда. Ей-богу, уже пора”.

    Гоголь, “Ревизор”

     

    Часть первая

     

    МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

     

    “Люблю я звездную России снежной сказку”.

    Бальмонт

     

    “Как на беленький снежок

    Вышел черненький жидок”.

    Детская считалка

    1

    Илья проснулся от холода. Самодельная железная печка к утру остыла, а отопление нынче по Москве на ночь отключали. Кучи угля во дворах охраняли добровольцы из жильцов – отважно топтались в тулупах, жгли костры, стучали колотушками – отгоняли нечисть ночи, лезущую погреться. Да и днем батареи чуть теплились. Что, впрочем, внушало надежду – засыпанная снегами Свято-Беляевская Котельная пыхтит, едва пышет, но (нашими молитвами!) все ж не засыпает в сугробе. Глядишь, когда и поддаст, обогреет… Бог, конечно, есть, хотя и не всегда. Временами, высыпаниями.

    Было еще безвидно. Говоря языком Книги, розоперстое Шемешко не спешило ишшо итти из яранги по насту небесному. Темно, как в мешке. А ведь у нас, между прочим, покамест малотемный бок года. Сильнотемный, однако, впереди.

    Илья полежал, прислушиваясь. Привычно выло за окном – весенняя пурга пугала, разбойничала, вьюжила, швыряла снегом, заметала тропинки к подъездам. Сказано же – сделалась метель.

    За стеной ворочался, скрипел циновкой сосед Рабиндранат, трудолюбивый дервиш в высоком колпаке, обычно трясущий миской для подаяний подле метро Беляево. Рано еще. Ранехонько. Но пора в школу.

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа'»

    Дмитрий Быков ● О пользе ненависти ● О книге Михаила Юдсона "Лестница на шкаф"

    image_print

    Эта книга могла бы стать серьезным литературным событием, не будь ее главная тема так безмерно опошлена бесконечными дискуссиями о еврейском (или русском, в сущности) вопросе. Однако и пошлость возможно иногда победить, доведя ее до абсурда, до гротеска: книга талантливого израильского прозаика Михаила Юдсона дышит такой ненавистью к России и всему русскому (кроме, разумеется, языка, блистательное владение которым автор демонстрирует ежестранично), что в книге его сверкают порой искры подлинного вдохновения. Это уж не брюзжание — это подлинное кощунство: “Вокруг миряне, сняв шапки, истово хлебали чай, расплескивая при толчках вагона, хрустели вприкуску, говорили о том, что вчера в церкви Вынесения Всех Святых опять заплакала угнетенно чудотворная икона Василья Египтянина, а с малых губ Пресвятой Вульвы-великомученицы слетел вздох”…

    “Выточенные из песцовой кости фигурки — Патриарх на лыжах, Протопоп на Марковне”… Еще? Да полно. И ведь остроумно! “Трах-тах-тах в мерцанье красных лампад” — и Блока автор читал, и Блок ему нехорош, потому что понимает Юдсон корневую связь “Двенадцати” со “Стихами о прекрасной даме”. И мерзко ему от этой связи, как Зинаиде Гиппиус.

    Конечно, если б не талант, получилась бы у Юдсона очередная эмигрантская пошлятина о стране, в которой все обижают доброго и умного инородца, питаются грибами и клубнями, живут среди нечистот и пинают все, что видят — от телефонных будок до собак; квашеные травы, погромные бородатые мужики, обитые мехом двери — короче, седьмая улитка на киселе, кысь на склоне. Только “Кысь” попозже закончена (Юдсон писал свою вещь в 1996—1997 гг.) да похитрее закамуфлирована. Но “Москва златоглавая” — не единственная часть этой книги, поскольку главный герой, Илья, умудряется-таки эмигрировать в Германию. А то, что начинается там, — это уж такие ягодки, по сравнению с которыми все русские цветочки начинают выглядеть невинной этнографией: нормальный лагерь уничтожения. Генетическая-то память — она ведь палка о двух концах: не только русские причиняли страдания еврейскому народу. Так что обижаться на Юдсона имеют основания многие.

    Читать дальше 'Дмитрий Быков ● О пользе ненависти ● О книге Михаила Юдсона "Лестница на шкаф"'»

    Михаил ЮДСОН ● Барометр парома

    image_print

    (Дмитрий Быков. Ясно. Новые стихи и письма счастья. – М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. – 284 с. ISBN 978-5-17-087962-5)

    Ну, и чего неясного? Течет речка, через речку паром, на пароме барометр… Сроду ведь душе, по шею вмерзшей, не покоя надо, а погоду знать – когда лед встанет, засталинит, а когда по реке сало пойдет (хрущи над вышками гудуть!), оттепелью запахнет…

    Младой Чернышевский, как измывался Набоков в «Даре», мечтал приделать к ртутному градуснику карандаш, дабы он двигался согласно изменениям температуры – и получается, что делать, вечный двигатель! Вот Дмитрий Быков и есть сей человек-карандаш, точнее, вечное перо, дар ему такой шандарахнуло свыше – быть неусыпным барометром-самописцем, чутко фиксировать и рифмовать причуды природы да толчки народа (ода нар, баллады дембеля, цветенье зла с добром, союз дедов с салагой).

    Другого величия нам не обломится,
    Но сладко – взамен паникерства и пьянства –
    Смотреть на стеклянную трубку барометра,
    Без слов говорящего: ясно. Все ясно.

    Эх, речка-жисть, паром-Расея, Быков-барометр!.. Беда, барин, буран, бунт бессмысленно-беспощадный – вся эта, блин, бессменная дурацкая дорожная карта берется на карандаш: «Заборы, станции, шансоны, жалобы,/ Тупыми жалами язвящий дождь,/ Земля, которая сама сбежала бы,/ Да деться некуда – повсюду то ж».

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН ● Барометр парома'»

    Михаил ЮДСОН ● Редкая птица ● О книге Дины Рубинной «Русская канарейка»

    image_print

    Дина Рубина. Русская канарейка(Дина Рубина. Русская канарейка. Трилогия. – Желтухин. – ЭКСМО: М., 2014. – 480 с. ISBN 978-5-699-71725-5; Голос. – ЭКСМО: М., 2014. – 512 с. ISBN 978-5-699-70684-6; Блудный сын. – ЭКСМО: М., 2015. – 448 с. ISBN 978-5-699-76883-7)

    Роман огромен и стоит на трех томах – полторы тыщи страниц, циклопическое литературное строение, странной и порой гаудиной архитектуры – вот уж где доверху застывшей музыки! Диной Рубиной сотворена и явлена нам трилогия «для Голоса и птичьего хора» – про любовь, войну, приключения, любовь, скитания, возвращение, любовь… Итака далее, заметил бы один мореплаватель.

    Пером автора создано вдоволь пространства и достаточно времени: от Алма-Аты до Лондонов-Парижей и прочих Таиландов, плюс вечный шлях от Одессы до Иерусалима с агасферным брожением персонажей. Жизнь – шумный постоялый двор, отель в пять желтых звезд… И ведь написано как сочно и смачно – запахи, звучание, аж мурашки по вкусовым пупырышкам! Снимаю шляпу и обнажаю кипу – святое дело удалось Дине Рубиной – превратить дольнюю воду прозы в горнее вино музыки.

    Читать дальше 'Михаил ЮДСОН ● Редкая птица ● О книге Дины Рубинной «Русская канарейка»'»

    ИРИНА МАУЛЕР ● МИХАИЛ ЮДСОН ● ОКРЕСТНОСТИ ГЕНИСА.

    image_print

    Писатель Александр ГенисНачитавшись вдосталь, начнем вглядываться в проступающие громады – каменные томища–небоскребы, взирать на канувшую самоварную Атлантиду, русский литературный Нью–Йорк 80–х. Он представляется порою бисерной игрой в азбучные классики: Аксенов, Бродский, Вайль, Генис, Довлатов…

    Александр Генис – писатель незаурядной прозы, знаменитый эссеист, создатель стиля «текст и окрестности». Живет неподалеку от Нью–Йорка. Ну, раз нам повезло – поговорим.

    – Сейчас вы приезжаете в Израиль по линии «Лимуда» – семинар на Кинерете по просвещенческим поводам (воистину, Генисаретский лекторий!). Давно не бывали на Обетованной?

    – Двадцать лет. В 1995 году я приехал с Израиль с Библией и 17–летним сыном. Втроем мы объехали страну и навсегда ее полюбили. Лучше всего мне было у Стены плача, и я до сих пор пытаюсь понять – почему.

    – У вас одна за другой – на радость и благо верным почитателям – выходят новые книги. Расскажите немного о них.

    – Книгу “Уроки чтения” с полуприличным подзаголовком “Камасутра книжника” я писал четыре года, а мечтал о ней с тех пор, как научился читать. Это – интимная биография страстного читателя, который рассказывает о своих романах с разными книгами, жанрами, авторами. Я десятилетиями оставлял ее на потом, но вот “потом” пришло, и я грущу по тому времени, когда писал свою “1001 ночь”.

    Другую недавно вышедшую книгу составила путевая проза. Я долго выбирал для нее название, потому что, как мне сказали, в России слово “космополит” всегда означает “безродный” и переводится “жидовская морда”. Но теперь я доволен, что оставил первоначальное название. В нынешней России оно звучит как лозунг.

    Читать дальше 'ИРИНА МАУЛЕР ● МИХАИЛ ЮДСОН ● ОКРЕСТНОСТИ ГЕНИСА.'»

    МИХАИЛ ЮДСОН ● ВОСПИТАНИЕ МАСС ● ИНТЕРВЬЮ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ

    image_print

    Быков, Дмитрий ЛьвовичДмитрий Быков – писатель, поэт. Человек-аккумулятор, обладающий невероятной, как говаривали конструктивисты, «энергийностью» – творчество Быкова охватывает чуть ли не все стороны и края ойкуменного бытия. Он неустанно производит прозу, слагает баллады, возрождает жанр стихотворного фельетона, читает популярнейшие лекции, преподает словесность и совестливость в придачу (отнюдь не восстание, а воспитание спасет мир!) – словом, поражает, с последней прямотой скажу, заряженностью и многогранностью таланта. Дмитрия Львовича можно ценить и слушать, или, если угодно, бранить и наушничать – но так или иначе, читать его суждено всем и вся. Дар дан! Сам же он существует по стародавней стендалевской заповеди: жить, писать, любить. Побеседуем с Быковым.

    – Дима, раз уж мир сотворен из букв, то какой тебе видится сегодняшняя Россия – как текст?

    – Мы все сейчас, каждый по-своему, пытаемся написать этот текст, дабы запечатлеть в нем сегодняшнюю Россию. Успех водолазкинского «Лавра» связан, по-моему, именно с тем, что в этом романе сквозь реальность русского средневековья проступает будущее, накладываются и просвечивают разные лексические слои: русская проза сегодня – палимпсест, текст, сквозь который видно и девятнадцатый, и семнадцатый век. Коллизии сплошь те же самые. Владимир Сорокин попытался переписать «Князя Серебряного» с реалиями будущего – китайскими супами и наркоманией нового типа плюс айфонизация всей страны, – получился «День опричника». Так что сегодняшняя Россия как текст – это опричнина в твиттере, либо житие протопопа Аввакума в формате ЖЖ. Текстам более сложным или разнообразным тут просто неоткуда взяться, а если они и появляются – читатель их элементарно не заметчает, поскольку ему нечем их воспринять.

    Читать дальше 'МИХАИЛ ЮДСОН ● ВОСПИТАНИЕ МАСС ● ИНТЕРВЬЮ С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ'»

    МИХАИЛ ЮДСОН ● НА ГОРАХ, ИЛИ УГОЛЬ ГОЛКОВА

    image_print

    (Виктор Голков, "Сошествие в Ханаан". Иерусалим – Москва, 2007)(Виктор Голков, "Сошествие в Ханаан". Иерусалим – Москва, 2007)

    Виктор Голков родился в Кишиневе, окончил МЭИ в Москве, в Израиль взошел в 1992 году, обитает в Азуре. Автор двух сыновей и шести книг стихов. Вот и все вешки – "как человеческая речь, рифмованная жизнь струится, в пространстве памяти таится, чтоб смысл на образы рассечь".
    Голков – поэт незаурядный, без вычисляемых предтеч. Муза его разумна и временами, урывками, сурова, понимая, что для веселья мир-олам мало оборудован, зато жесток и расшатан – "так осыпается песчаник под башмаками на ходу, и муке музыки изгнанник внимает, как Орфей в аду". Родившись и сформировавшись в Бессарабии – еврейство без араба – во радость, казалось бы! – в кишащем добрыми крушевано-погромными традициями столичном местечке – и Кишинев не клюнул, а поцеловал его в темечко "киш ин…" – Голков неуклонно оборачивается и вглядывается в прошлое – "в мое лицо глядят провалами два черных выбитых окна… на месте детства только впадина за этой сломанной стеной…" Кишинев, город детства и геттства, сродства и инородства – застрял, как гвоздь, как кость в горловине памяти – "вижу как звездой старинной Кишинев встает, мозг из первозданной глины слов не создает".

    Читать дальше 'МИХАИЛ ЮДСОН ● НА ГОРАХ, ИЛИ УГОЛЬ ГОЛКОВА'»

    МИХАИЛ ЮДСОН ● ФРАНЦУЗ ● РАССКАЗ

    image_print

     “Ох, велик Тель-Авив, Холм Весны, где нон-стоп шум-гам трав и вер, и столбом врыт нисан! А я – а ля тля посередь листвы бумаг, пасу стада строк, сосу сок словец. Что ж, хлебнем напослед и зачнем, помолясь”.

    Михаил допил компот из слив, смял жесть и швырнул издалека в бак – попал, глядь! Ух, жарынь, духота, пот течет, чулан на съем осточертел, тоска ест. Вот то-то и оно – пора за труд!

    Зевнув, он почесал нос дверным ключом от очага-на-холсте (увы, не золотой!), отогнал мух (Сартр наслал?), врубил тугим рычагом комп и стал набирать перстом: «Француз (рассказ). Иван сидел на печи и писал роман. “Эх, спектакль бы ишшо в пандан накострять – извлечь из-под глав! – мечтал он. – Трагедь! Как Степан Расин”. За окном шел дождь. Лил, ныл, стучал – осенял. Иногда его сменял снег. Тогда бурчал буран, блажен – бу-у-у, иной раз мела метель, плела нить – ни-и-ин, а еще молчком трещал мороз – о, молоко и кровь щек, влекла  свой текст гуртом пурга – румян-славян язык зимы тревог-фростуж, шумел-гудел ростопч-пожар Бородина! И выл хор вьюг, вихрь нес крупу (подвид манн), пел ветр – “Вернись в Смоленск!..”

    Читать дальше 'МИХАИЛ ЮДСОН ● ФРАНЦУЗ ● РАССКАЗ'»