RSS RSS

avatar

Ирина Машинская

Ирина Машинская родилась в Москве. Окончила географический факультет и аспирантуру МГУ; специализировалась в палеоклиматологии и общей теории ландшафта. В 1986 г. основала в Москве детскую литературную студию «Снегирь». C 1991 живет в США. В Америке получила степень магистра изящных искусств (M.F.A. in Poetics). Главный редактор основанного вместе c Олегом Вулфом (1954-2011) литературного проекта «СтоСвет». Cоредактор (совместно с Р. Чандлером и Б. Дралюком) англоязычной антологии русской поэзии, The Penguin Book of Russian Рoetry (London: Penguin Classics, 2015) и журнала Cardinal Points Journal (StoSvet/Brown University). Автор деcяти книг стихов и переводов, в том числе, книги избранного «Волк» (М: НЛО, 2009) и сборника “Делавер” (М.: АРГО-РИСК, 2017), а также множества публикаций в антологиях и журналах. Сопереводчик недавно вышедшей книги Lev Ozerov. Portraits Without Frames (N.Y.: NYRB, 2018). Лауреат нескольких литературных премий, в том числе, совместно с Б.Дралюком, Первой Премии в переводческом конкурсе Стивена Спендера /Иосифа Бродского (2012).

Ирина Машинская: Публикации в Гостиной

    Ирина МАШИНСКАЯ. Над безымянной водой

    ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

     

    Н. Р.

     

    Любой аэродром немного был тобой

    любой! наклонный травяной

    и в ноябре

    под первою слюдой

    был ты, мой боль, мой boy

     

    Стальные бабочки, на крыльях ковыляя,

    проколоты насквозь,

    ангар находят свой

     

    Всегда я знала, что и мы с тобой,

    и мы поднимемся над выгнутой землёй

    и полетим к Ангарску и Вилюю

    Земля раскрутится под нами,

                                          как “Savoy

     

    Я буду жаворонок, будешь ты совой

     

    Мы полетим над гиблыми местами,

    горелыми лесами, и ковыль

    поднимется и лес густой за нами

    Не будешь ты бобыль

     

    И мы увидим к северу наклон

    атласных лент без петель и зацепок,

    осколки мочажин, и в ряби цыпок

    Байкал. И лес подымется с колен

     

    Их сильные, курсивом, имена,

    начав с Урала, с детства наизусть я,

    но собственные забывают имена,

    дойдя до устья

     

    Что знали мы про взлётный, травяной,

    проталин йод

                   и наст в скрижалях трещин

          как мы подымемся и целый свет отыщем,

          что атласа не хватит нам с тобой

                  

     

    КРУГ

    Так долго вместе прожили…

     

    И. Б.

     

    Мы прожили почти… Но в круге

    нас не было, мы были за

    — в моей Твери, твоей Калуге

     — в твоей Твери, моей Калуге,

    в начале, то есть в эпилоге

    в окне твердела бирюза.

     

    Нас прочило друг другу столько

    вещей, добытых не трудом…

    И эта шаткая постройка

    уже постольку стала: дом.

     

    Мы прожили… Прожили. То и

    останется, что сможет — без.

    И кто те слившиеся двое,

    не поделившие небес?

     

    Двое

     

    Похоронили матерей,

    на мартовском ветру стояли.

    И смысл, и волю потеряли

    и сделались себя старей.

    Осталась я у них одна

    на всём жестокосердном свете.

    И ни оврага, ни холма —

    лишь ровный голос на кассете

    с небес не толще полотна.

     

    Четыре нежные руки

    меня отрывисто касались.

    Ключицы скрипнули, раскрылись,

    и сердце треснуло, как наст.

    Пока неслась дневная мгла,

    пока мело по снежной мели —

    я б их оставить не могла.

    Я им была как мать, не мене, —

    но, Господи, как я мала.

     

    Греми же, мартовская жесть,

    жестоковыйные морозы!

    Больней любовь на свете есть

    горящей на щеке угрозы —

    слепая ласковая лесть.

    Разлука выпорхнет — и во

    все концы! — не оттого ли,

    что смысла нет в добытой воле?

    Но и в неволе нет его.

     

    Стихи дочери

     

    Смотрю на эти книжицы, вещицы —

    как будет тебе больно

    брать их в руки.

    Так как же быть?

     

    Как жить мне, ничего не оставляя,

    чтоб не обжечь потом твоей руки?

    Как сделать так, чтоб сниться — и не сниться?

     

    Как, думаю, ты будешь думать, что

    себе оставить, что — моим друзьям:

    той ручку, той пенал, тому плетёный синий,

    наполненный до верха записными

    под крышей пенсильванскою сундук —

    в надежде, что большие разберутся.

     

    Какой ты будешь сильной —

    какой сейчас тебе не нужно быть.

     

    Все мои дни, все жизни запасные

    пусть улетают враз, не воплотясь.

    Мне всей посмертной внеземной работы,

    посмертных тех сизифовых камней

    в оставленной рабочей жизнью Зоне —

    важнее ты и твой покой земной.

     

    А хочешь,  прилечу и стану – дочь?

     

    In absentia

    Домой

     

    Тот кто умер домой не летит в самолёте со мной

    он вернётся, но только отдельно летит

    как ни в чём не бывало встречает

    и до смерти рад раскрываемым рамам

     

    Это только в пути он под боком

    теряет находит очки

    с незнакомой деньгой

    ковыряется

    ковыляет по кромке вдоль стройки

    где двоим не пройти

    и дивится

    и к речи

    прислушивается как чужой

    и садится на плечи и делит со мной все нелепые

    встречи-невстречи

     

    Он со мной на конечной стоит кольцевой

    и блуждает и запах

    парадных вдыхает родной

    обувной и капустный

    и терпит

    со мной

    не торопит

    у обитой изодранной двери

    с кем я познакомить тебя не успела

    кто нас не дождался и вышел

     

     

    Серебрись, мастерок

     

                                                    Владимиру Гандельсману

     

    Театральный разъезд

    ремесла, эти листьев обноски

    первый холод разъест,

    как потомку ненужные сноски.

     

    Всё одно! Полетим,

    воробьём из окошка кивая —

    не зачем, а затем,

    что порука стекла круговая.

     

    На карминный фасад,

    на живучие тёплые камни,

    на нескучный посад,

    не наскучило, брат мой, пока мне.

     

    Вышел век, да не весь,

    вот он — охра и стружки-обрезки.

    Так лети же, развесь

    на нездешние ветки серёжки.

     

    Там трамвайный рывок,

    там, за рынком, в ядре околотка

    переулок глубок

    и прохожий летит, как подлодка,

     

    там взойдёт, как пройду,

    Патриаршье закатное солнце —

    пусть родную слюду

    развезло перламутровым сланцем,

     

    пусть бесстыдной, густой

    кроют резкою краской московской

    достоевский пустой

    двор, дрезину да ливень тарковский.

     

    Жив одним ремеслом,

    поселенец, играющий в ящик,

    с котелком, номерком —

    я такой же стекольщик, жестянщик.

     

    Разуверишь меня —

    и тогда я не разуверюсь.

    Ерестись-ка, строка,

    золотисто-ершистая ересь,

     

    разлетись на восток —

    хоть какой-никакой, а таковский,

    торопись, мастерок,

    говори, говорок,

              ленинградский, московский.

     

    GIORNATA. ОБЛАКА В ОКНЕ НА ЗАКАТЕ

    Небо, в оба края растворимо;
    облако, что Рим, неоспоримо.
    В струпьях краски облетая — рама,
    радужная, где лучи, слюда —
    а за ней Колонна, колоннада,
    зарево закатного фасада,
    алая гряда, ступени ада —
    нимбостратус Страшного суда.

     Над землёй скользят собор и пьяцца,

    тот костёр, с которым не согреться,

    вспышки лучевые, папарацци,

    кучевые кручи и лучи,

    гнутых мастеров крутые спины,

    на плечах серебряны пластины

    с патиной. И цепи, и куртины,

    и сангины длинные бичи,

     

    и в спирали скрученные плечи.

    В каждом облачке свои пылают свечи —

    в главные ворота по-цыплячьи

    валят от тебя ученики

    целыми цехами в толпы света.

    Но дневным трудом ещё нагреты

    туч работных руки узловаты,

    медленно лежат, кочевники.

     

    Я стою, мои раскрыты пальцы,

    на стекле распластаны, скитальцы,

    от костяшек вниз сползают кольца.

    Мастером родишься только раз.

    Жизнь летит, смеясь и осыпаясь,

    жаркой рамы шелушится роспись,

    и ложится на дневную известь

    чистой фрески занебесный лес.

     

    Я стою, не зажигая света,

    ветвь от ветви требует ответа,

    над окном моим на небе мета,

    подоконник, что верстак, широк.

    День проленишься — и видишь, в край из края,

    как, лесов ещё не разбирая,

    прочь небесная уходит мастерская

    на восток и дальше на восток.

     

    БЕЗ ИМЕНИ

    Плыви челнок плыви плыви
    к туманной речи Дехлеви
    где отзываются — зови
    где отдыхают от любви

    Над безымянною водой
    летит сова — иль козодой
    И долго длится звук любой
    никто не знает — твой не твой

    Пыльца суглинок бледный пыл
    аплодисменты мятых крыл —
    тому, кто на земле побыл
    кто камнем канул, имя скрыл

     

MENUMENU