RSS RSS

Выпуск: Храм Иерусалима

Вера ЗУБАРЕВА. «Дерево иерусалим…»

худ. Ирина Френкель

Юри́ко

 

Похороните меня на Святой Земле.

Завещание

 

1.

 

Спит Юри́ко с вытянутыми по струнке ногами.

В сетях паутин качаются подземные осы,

Смолкнувшие цокотухи. Как развёрнутое оригами,

Полотно корней ветвится линиями сгиба,

Люциферы-жуки месят вязкую землю рогами.

Спит Юри́ко. Перед ней разложена схема мира.

2.

 

Справа и слева от неё сияет нирвана

Единой молекулой всего сущего.

В ней паук золотой, и голубица, и гидра, и человеки.

Всё глядится в неё, замирает, размывается.

И только Юри́ко вытянулась меж корнями.

Ей обещано было дерево. А над ней

Бродят звери по останкам своих предков,

Ставят лапы на мох с осторожностью,

Боясь попасться в капкан тления.

Читать дальше 'Вера ЗУБАРЕВА. «Дерево иерусалим…»'»

Андроник РОМАНОВ ● «Все дело в качестве сублимации…»

Русское Безрубежье в этом году опубликовало в Гостиной список поэтов, стоящих у руля литературного процесса, отметив их как поэтов–подвижников.  Творчество само по себе отнимает много времени и сил у пишущего.  У многих просто не хватает времени взглянуть на то, что делают коллеги по перу. Тут бы со своими рукописями разобраться! Поэтому особого внимания заслуживают те, кто не только читают произведения других авторов, но и способствуют их дальнейшей жизни, движению навстречу к читателю. Мы хотели бы, чтобы не только имена этих поэтов–подвижников, но и их деятельность была неформально представлена читателю на страницах Гостиной.

Андроник РОМАНОВ

– Здравствуйте, Андроник! Слух о Лиterraтуре пошёл по всему Русскому Безрубежью, и мы рады, что у Вас нашлось время заглянуть в нашу Гостиную. Определение «подвижник» в связи с Вашей деятельностью возникало в прессе. Например, в интервью с Вами Борис Кутенков пишет: «Радует Ваш оптимизм – наверное, без него невозможно настоящее подвижничество» (Сетевая словесность. 03.08.2014). Мнение тех, кто номинировал Вас на звание Поэта-Подвижника, полностью совпадает с общим мнением тех, кто знает Вас и то, что Вы делаете для литературы. Итак, с чего всё начиналось? Как возникло стремление участвовать в литературном процессе на правах организатора?

Читать дальше 'Андроник РОМАНОВ ● «Все дело в качестве сублимации…»'»

Ефим БЕРШИН ● «К северу от Бет-Шеана…»

 * * *

 

Россия.

Дождь.

Начало сентября.

Безденежье.

Москва несется мимо.

На смерть уходят в небо тополя

горящим Храмом Иерусалима.

 

Пустыня.

Иудея.

Жжет хамсин.

Пришествие мессии.

Смерть идеи.

Свержение мессии.

Стынет синь

российская

под небом Иудеи.

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН ● «К северу от Бет-Шеана…»'»

Галина Климова ● Иерусалим благословит…»

  * * *

 

Молитесь в утреннем саду,

чтоб сад не занемог.

Псалмы читайте на ходу

споткнувшихся дорог.

Кто одичал или продрог

и сам себе не по нутру,

молитесь на ветру.

                                              

Через две тыщи грешных лет

вам отзовётся Назарет,

преуспевающий на вид.

 

Возможно, звёздный Вифлеем

в решении земных проблем

при жизни вас усыновит.

 

Иерусалим  благословит.

 

Читать дальше 'Галина Климова ● Иерусалим благословит…»'»

Наталья Лайдинен ● «Вечный зов – Иерусалим…»

* * *      

Моей судьбы прорехи и помарки

Господь прощать и помнить научил.

Сминая время, как фитиль в огарке

Субботней очищающей свечи.

 

Пусть между нами сотни поколений,

Я ото всех с тобою говорю…

Живой огонь молитв и песнопений

К небесному восходит алтарю.

 

Читать дальше 'Наталья Лайдинен ● «Вечный зов – Иерусалим…»'»

Семён КРАЙТМАН ● «Возьмись за крыло моё…»

* * *

и видел ангела.
и взгляд запоминал
движение листвы
от ветки к ветке –
его шаги, свободные, как веки
ребёнка спящего.
светало.
прибывал
на смену фиолетовому плавый,
отвердевал, крошился на ходу –
янтарь из Себастьяновой октавы.
как мы давно не падали в траву,
не набирали пригоршнями воду,
не слышали, не прекращали речь,
как мы не выходили на свободу
давно,

как мы.
и пробовал сберечь
ту часть себя,
не взятую словами
в невольники
в обмен на чёрный нал.
и видел ангела,
и взгляд запоминал
его шаги
над нашими телами.

 

* * *

исчезать постепенно,
пусть никто не заметит боли.
вытаскивать себя из других,
как иглу из вены.
становиться “не помню откуда” точкой свернувшейся крови,
мерцанием мёртвой звезды на краю вселенной.
ехать утром по тихой, пустой,
по просторной трассе,
зеркало заднего вида
(да и любое) причислить к лишним.
озираться вокруг,
говорить Создателю: славься.
тихо так, вполголоса,
чтоб не слышал.

 

* * *

правду говорить легко и приятно.
сама же правда заключается в том, что правда
исчезает на выдохе, как в полдень капля росы.
ёжится, сжимает коленки свои, недотрога.
Иван говорит: ” правда была у Бога”
Бог же не столько невидим,
сколько непроизносим.
вот, отчего мест не хватает в дурке,
и поэты звёздною ночью гоняют шкурки,
скуля и потея в каменной той тиши.
и такой Урал на душе, что не дай вам боже,
только и слышно, как жвалами режут кожу,
пробегая по ней, холодные мураши.

* * *

Гамаюн говорит “чирик” и тревожит ветки
алычи,
и бретелькой
цепляется за сучок,
и летит, окружённая солнечной алычой,
выплеснув грудь из пуховой своей жилетки.
и вещает мне, и говорит: устал,
как ты устал, возвращайся к себе, довольно,…
в дом у запястья, где не бывает больно,
в тишину возвращайся,
в мягкий свой барбитал.
следуй за радугой
в медленный тёплый воск,
в место, где даже декабрь называют маем.
хочешь, возьмись за крыло моё, полетаем,
полетаем вместе со мной.
говорит Алконост:
будем крутиться средь рыхлых небесных льдин,
перемещаться, складываться, играя,
словно цветные волшебного куба грани,
в доме твоём окрашенные в один
цвет.
назовём его
цветом любви,
и он
пусть будет красным, любовь непременно – красный.
так говорит Василиск и дышит в лицо огнём.
крылатый, нещадный, приземистый, коренастый.

 

* * *

так сидела она на узком моём плече.
и я озирался и говорил: зачем?
в четверть голоса говорил,
жалобно, неумело.
и она под ключицу мне коготь – стальной крючок.
и, поскольку это левое было плечо,
сердце переворачивалось и болело.
так болело, что камни
текли у меня из глаз.
и она, крылья расправив, тащила нас
через дождь, над примятыми травами
в горьком поле.
нас, себя и меня…
за полем был виден лес,
за лесом город.
и мы отлучались от мест,
где моё безволие
было названо божьей волей.
Сирин, что ли?…
так мы летели с ней,
дождь качался внизу,
становился воздух ясней,
перья её, мокрой краплёной масти,
высыхали, вздыхали, шептались.
далёкий гром
уменьшался, добрел.
казалось, щёлкает языком,
подзывая птицу,
соколиной охоты мастер.

 

* * *

Рим так далёк,
что может быть сравним
с межзвёздными печальными прямыми,
вернее, с точкой, где они…
и Рим
и есть она.
так, говоря о Риме,
я шёл пределом Дантовым.
над ним,
над мягкой амальгамой голубою
был слышен самолётный гул,
и Рим
казался иллюзорней Уренгоя
иль Усть-Нюкжи,
где, кстати, я бывал,
где квасил с местным рвотную сивуху,
а тот молчал и головой кивал.
не доверяя зрению и слуху,
смотрел в глаза вещающему мне,
как я смотрю на мрамор мёртвых статуй.
потом вставал и наотмашь, лопатой,
по мухе бил, сидящей на стене.

 

* * *

бульвар, никогда не видавший упавших листьев,
не знакомый с ветошью,
лохмотьев не примерявший,
мостовую не укрывавший побитой, лисьей,
рыжею, мокрой…
пылен, шумлив, неряшлив.
стало быть – юг.
под стоптанный впятеро ямб
не ложатся смуглянки,
к солнцу не липнут слюни.
и чернила сохнут,
прикоснувшись едва к краям
бумаги.
создатель
особо ревнив в июне,
июле, августе,
вплоть до конца сентября.
жара веселится.
через бак перегнувшись, нищий
копается в нём торопливо,
как будто ищет
не хлебные корки,
а куски разбитого алтаря.

Евгений Минин ● Иерусалим шели – Мой Иерусалим.

ТАНЕЦ НА УГЛЯХ

 

Алели угли ярко,

восторги:

                        ох да ах!

Красивая болгарка

плясала на углях.

Задорная,

                   босая,

лишь искры из-под ног

летели –

                мать честная!

Я б точно так не смог!

Куда евреям нашим

такой плясать фокстрот,

но научились, пляшем –

и я,

           и весь народ

Взлетаем, словно птицы,

а угли жгутся – жуть!

И некому водицы

нам под ноги плеснуть!!

 

Читать дальше 'Евгений Минин ● Иерусалим шели – Мой Иерусалим.'»

Наум БЕЛОГ ● Не тяните резину, Рома ● Рассказ

Началось все с того, что под вечер позвонил мой приятель Толик Брокман, который в Одессе первым узнавал, что, где дают, а в Мельбурне, где все везде было, он первым узнавал все последние новости, сплетни и анекдоты. Толик сказал, что если я поклянусь, то он мне выдаст такое, от чего я, как пить дать упаду со стула.

– Хорошо. Клянусь, – поклялся я уже не помню чем.

Толик, прокашлявшись, сделал длинную паузу. За то время, что он молчал, я успел выпить бутылочку пива и выкурить сигарету. Я уже собирался положить трубку, когда он наконец сказал, что мне решили дать Человека года.

– Кого? – спросил я.

– Ни кого, а что.

– Это то, что Бараку Обаме в том году дали?

– Неужели ты такой остолоп, Рома? Я не знал тебя за такого, – засмеялся он в трубку.

– О кэй. Это то, что Эдику Рудому дали два года назад?

– Да, Эдику Рудому. Ну, пока. Итак, готовься…

– Подожди, Толик! Подожди! – кричал я в трубку, но трубка была глуха, как мой покойный дядя Арнольд.

Читать дальше 'Наум БЕЛОГ ● Не тяните резину, Рома ● Рассказ'»

Елена ДУБРОВИНА ● Плакучая ива ● Рассказ

Питер Флор умер внезапно, в воскресенье вечером, накануне Нового, 1984 года. Чашка кофе осталась нетронутой на маленьком столике его просторного кабинета c широким окном, выходящим в зимний сад. Тетрадный листок бумаги лежал на полу возле кресла, где он обычно проводил вечера в одиночестве, погрузившись в глубокое раздумье о своей так и не сложившейся жизни. В тот самый момент, когда он начал свое путешествие в другой мир, Эльвира, его жена, суетилась на кухне, заканчивая последние приготовления к приходу дорогих гостей. Как могла она знать, что как раз в то время, когда она пекла пирог с грибами, её знаменитый муж умирал в своем кабинете, неудобно откинувшись на спинку старого кресла, а рядом на полу лежало неоконченное письмо к той единственной женщине, которую он всё ещё любил…

* * * * *

В их ничем не примечательной и спокойной жизни дневное чаепитие было важным событием. Особенно для его жены, когда она могла забыть о своих дневных заботах и безудержно щебетать о последних новостях, подхваченных у соседских кумушек. Что же касается его самого, то он каждый раз с нетерпением ждал подходящего момента, чтобы, наконец, укрыться в своей студии, подальше от её скучной болтовни.

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА ● Плакучая ива ● Рассказ'»

Алик ТОЛЧИНСКИЙ ● Маленький рассказ о большой любви ● Рассказ

Сеня Пинскер роста был небольшого. Скрипка сузила и без того неширокие плечи музыканта. Из отличительных черт была у него необыкновенно густая, черная в синеву щетина, которую он брил два раза в день. Нос был некрупный, картошкой, а вот, глаза были яркоголубые. Выпуклые яркоголубые глаза.

Наш Харьков – город довольно большой. Харьковчане не забывают, что был он некогда столицей Украины. Поезд, везущий москвичей из столицы в Сочи, обязательно останавливается в Харькове. Город настолько велик, что в нем есть своя увесистая прослойка интеллигенции. Это те, кто работает в основном головой и любит художественную литературу. Вот, к примеру, мой приятель Яша Гринберг приехал как раз из Харькова поступать в Московскую консерваторию по классу скрипки, но не прошел по конкурсу и потому стал ученым-химиком, доктором наук. Потом он уехал в Иерусалим, где работает по контракту и ждет, когда его выгонят по старости. Тогда он возьмет жену и чемодан тряпок и поедет стариться к сыну в Чикаго. Видите, какие люди выросли в Харькове!

Читать дальше 'Алик ТОЛЧИНСКИЙ ● Маленький рассказ о большой любви ● Рассказ'»

Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа

“Уезжайте отсюда. Ей-богу, уже пора”.

Гоголь, “Ревизор”

 

Часть первая

 

МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

 

“Люблю я звездную России снежной сказку”.

Бальмонт

 

“Как на беленький снежок

Вышел черненький жидок”.

Детская считалка

1

Илья проснулся от холода. Самодельная железная печка к утру остыла, а отопление нынче по Москве на ночь отключали. Кучи угля во дворах охраняли добровольцы из жильцов – отважно топтались в тулупах, жгли костры, стучали колотушками – отгоняли нечисть ночи, лезущую погреться. Да и днем батареи чуть теплились. Что, впрочем, внушало надежду – засыпанная снегами Свято-Беляевская Котельная пыхтит, едва пышет, но (нашими молитвами!) все ж не засыпает в сугробе. Глядишь, когда и поддаст, обогреет… Бог, конечно, есть, хотя и не всегда. Временами, высыпаниями.

Было еще безвидно. Говоря языком Книги, розоперстое Шемешко не спешило ишшо итти из яранги по насту небесному. Темно, как в мешке. А ведь у нас, между прочим, покамест малотемный бок года. Сильнотемный, однако, впереди.

Илья полежал, прислушиваясь. Привычно выло за окном – весенняя пурга пугала, разбойничала, вьюжила, швыряла снегом, заметала тропинки к подъездам. Сказано же – сделалась метель.

За стеной ворочался, скрипел циновкой сосед Рабиндранат, трудолюбивый дервиш в высоком колпаке, обычно трясущий миской для подаяний подле метро Беляево. Рано еще. Ранехонько. Но пора в школу.

Читать дальше 'Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа'»

Елена ЛИТИНСКАЯ ● Два года в деревне, или О том, как наша семья осваивала сельское хозяйство

Я раньше с трудом понимала, как это люди пишут воспоминания о том, что было ну, не пятьдесят, но хотя бы тридцать лет назад. Господи! Забываешь, с кем говорила по телефону вчера и что нужно сделать сегодня, а о том, что позавчера или в прошлом году приключилось, вспоминаешь с таким трудом, словно поднимаешь тяжелые гири прошлого. И самое неприятное и даже постыдное, что забываешь имена людей. Вот, к примеру, подходит к тебе человек, сотрудник из другой библиотеки, говорит: «Привет, Елена!» Ну, ты, естественно, с милой улыбкой отвечаешь ему: «Привет! Как дела?» Но вот беда, никак не можешь вспомнить, как этого милого человека зовут и где и когда вы
с ним вместе работали. И стоишь, застывши, с пустым взглядом и силишься вспомнить, но тщетно… Имя этого человека не из прошлого, a из самого что ни на есть настоящего, упорно не высвечивается в твоей голове. А потом вдруг всплывет это имя, да поздно: ушел человек

Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ ● Два года в деревне, или О том, как наша семья осваивала сельское хозяйство'»

Рута МАРЬЯШ ● Весна пятьдесят третьего года ● Фрагмент из книги «Калейдоскоп моей памяти»

По своей молодости и беспечности я долго не замечала, что в нашем доме, в нашей семье,  поселилась тревога.

Отец мой был известен и уважаем в кругу еврейской интеллигенции. В первые послевоенные годы к нам в дом еженедельно, по средам, приходили те немногие еврейские писатели, поэты, художники, артисты, которые вернулись из армии, эвакуации, выжили в гетто. Говорили о перспективах возрождения еврейской культуры, об открытии еврейского театра в Риге. Обсуждали проекты памятника погибшим в гетто. Когда в 1946 году из Америки приезжал журналист Бенцион Гольдберг, все вместе осматривали территорию Рижского гетто. Поддерживали контакты с еврейскими культурными центрами в Москве, Киеве, Минске, Литве. В Ригу, в дом творчества писателей в Дубулты приезжали лидеры Еврейского антифашистского комитета видные писатели Лев Квитко, Ицик Фефер, Перец Маркиш. Особенно мне запомнился Маркиш, о котором потом кто-то из поэтов писал:
Красавец-россиянин – иудей

Красавец-россиянин – иудей
Точеный профиль эллинской чеканки,
Сплав городов, местечек, площадей
Волыни, Гранд-бульваров, Якиманки…

Читать дальше 'Рута МАРЬЯШ ● Весна пятьдесят третьего года ● Фрагмент из книги «Калейдоскоп моей памяти»'»

Мила НИЛОВА ● Я вам не скажу за весь Израиль ● Путевые заметки

19 – 28 апреля 2014 год

Марта, моя подруга еще со школьных лет, звала меня в Израиль.

– Мы должны поехать, – настойчиво соблазняла она меня израильскими красотами и первым фестивалем Всемирного клуба одесситов. Я взвешивала все «за» и «против», у меня были на то свои личные причины. – Милка, если мы не поедем, внуки нам этого не простят! – Тут я рассмеялась и согласилась.

И дело даже не во внуках, которые родились уже на другом континенте, и их «одесская кровь» прилично разбавлена. И если бы мой внук смог побывать в той нашей Одессе, она никогда не была бы для него тем, что она есть для меня: когда ты только произносишь Одесса и сразу ощущаешь, как где-то под ложечкой, в районе солнечного сплетения, все моментально заливает теплом, потому что тут есть «две большие разницы» – побывать или родиться и вырасти.

Побывав сегодня, он увидел бы совсем другую Одессу, на которую без боли и сострадания смотреть невозможно. И дай бог сил моим близким и родным и всем одесситам пережить все, что там сейчас происходит. Но это уже совсем другая тема для совсем другого рассказа…

Итак, мы поехали в Израиль втроем – Марта, ее брат Гриша и я. Встретились в Cтамбуле и дальше уже летели вместе. Через часа два с половиной наш самолет приземлился в аэропорту Бен Гурион. Пройдя все таможенные формальности, мы, получив свои чемоданы и оживленно разговаривая, вышли на улицу. Перед зданием аэропорта была большая клумба с выложенной яркими цветами картиной и надписью на иврите, скорее всего, что-то типа «Добро пожаловать».

Читать дальше 'Мила НИЛОВА ● Я вам не скажу за весь Израиль ● Путевые заметки'»

Дмитрий Быков ● О пользе ненависти ● О книге Михаила Юдсона "Лестница на шкаф"

Эта книга могла бы стать серьезным литературным событием, не будь ее главная тема так безмерно опошлена бесконечными дискуссиями о еврейском (или русском, в сущности) вопросе. Однако и пошлость возможно иногда победить, доведя ее до абсурда, до гротеска: книга талантливого израильского прозаика Михаила Юдсона дышит такой ненавистью к России и всему русскому (кроме, разумеется, языка, блистательное владение которым автор демонстрирует ежестранично), что в книге его сверкают порой искры подлинного вдохновения. Это уж не брюзжание — это подлинное кощунство: “Вокруг миряне, сняв шапки, истово хлебали чай, расплескивая при толчках вагона, хрустели вприкуску, говорили о том, что вчера в церкви Вынесения Всех Святых опять заплакала угнетенно чудотворная икона Василья Египтянина, а с малых губ Пресвятой Вульвы-великомученицы слетел вздох”…

“Выточенные из песцовой кости фигурки — Патриарх на лыжах, Протопоп на Марковне”… Еще? Да полно. И ведь остроумно! “Трах-тах-тах в мерцанье красных лампад” — и Блока автор читал, и Блок ему нехорош, потому что понимает Юдсон корневую связь “Двенадцати” со “Стихами о прекрасной даме”. И мерзко ему от этой связи, как Зинаиде Гиппиус.

Конечно, если б не талант, получилась бы у Юдсона очередная эмигрантская пошлятина о стране, в которой все обижают доброго и умного инородца, питаются грибами и клубнями, живут среди нечистот и пинают все, что видят — от телефонных будок до собак; квашеные травы, погромные бородатые мужики, обитые мехом двери — короче, седьмая улитка на киселе, кысь на склоне. Только “Кысь” попозже закончена (Юдсон писал свою вещь в 1996—1997 гг.) да похитрее закамуфлирована. Но “Москва златоглавая” — не единственная часть этой книги, поскольку главный герой, Илья, умудряется-таки эмигрировать в Германию. А то, что начинается там, — это уж такие ягодки, по сравнению с которыми все русские цветочки начинают выглядеть невинной этнографией: нормальный лагерь уничтожения. Генетическая-то память — она ведь палка о двух концах: не только русские причиняли страдания еврейскому народу. Так что обижаться на Юдсона имеют основания многие.

Читать дальше 'Дмитрий Быков ● О пользе ненависти ● О книге Михаила Юдсона "Лестница на шкаф"'»

Юрий МАНДЕЛЬШТАМ (1908-1943) ● «Путешествие в Палестину» ● О книге Антонина Ладинского

Антонин Ладинский[1] прекрасный поэт, поэт от рождения. Но он принадлежит, по-видимому, к тем беспокойным натурам, которым тесно в собственной, как бы предназначенной им, области. Время от времени делает он вылазки в области соседние, а то и довольно отдаленные. Недавно он выпустил исторический роман из римской жизни – «Пятнадцатый легион». Ныне предстал он перед читателем в новой роли журналиста[2].

Поэзия и журналистика… Казалось бы, они не только не смежные, но даже враждебные друг другу. Одна – вся в вечном, другая – вся в злобе дня. Уже сто лет назад Бальзак и Теофил Готье[3] клеймили газету во имя высоких принципов литературы. Но тот же Бальзак редактировал газету, а Готье писал газетные фельетоны. Эдгар По спускался из своего фантастического мира на землю, чтобы сдать в печать очередной репортаж. За сто лет традиция установилась: в текущей жизни поэты сплошь и рядом становятся журналистами. Некоторые пытались даже создать из журналистики некий литературный жанр, поднять ее уровень и выразить сквозь злободневность свою неизменную и непреходящую сущность. Ладинский такой целью не задается. Он постарался дать честный и объективный репортаж о своей прошлогодней поездке в Палестину – в то самое время, когда там происходили серьезные беспорядки. Сами эти беспорядки лишь косвенно отразились в книге Ладинского: лично он не присутствовал ни при одной стычке между евреями и арабами, ни при одном террористическом акте. Впрочем, гражданской войны в Палестине не было, были лишь отдельные столкновения – на этом Ладинский настаивает. Мирная жизнь все время шла своим чередом. Но в воздухе все же чувствовалось неладное, столкновения накладывали свой отпечаток даже на будничное течение жизни.

«Вокзал жил в тревожной атмосфере очередной бомбы»…. «На тротуаре валялись опутанные колючей проволокой рогатки, которые полиция ночью ставила поперек дороги, чтобы разобщить два города» (Тель-Авив и Яффу)… «Конечно, не очень приятно ездить в таких условиях, но надо ехать, обстоятельства заставляют, иначе приостановится вся жизнь, и люди едут». Такие краткие отступления лучше передают тревожную палестинскую атмосферу, чем иные сенсационные описания боев, большей частью – по уверениям Ладинского – апокрифические.

Читать дальше 'Юрий МАНДЕЛЬШТАМ (1908-1943) ● «Путешествие в Палестину» ● О книге Антонина Ладинского'»