RSS RSS

Надежда БЕСФАМИЛЬНАЯ. Вот где льды твои растаяли

– А вооон там, слева, проран. Мы на нём в детстве всегда рыбу ловили.

Одна рука Алексея лежала на Настином плече, а вторая указывала куда-то вдаль, где всё было вода, вода, вода.

– Проран? Впервые слышу такое слово. Что оно значит?

– Проран – это протока. Кстати, Волга не всегда текла в сегодняшнем своём русле. Когда-то очень давно она в этом месте подходила к селу, а потом ушла в поля, и летом, когда сойдёт вода, можно будет увидеть этот её современный изгиб к старому берегу в конце села.

Село… Это определение меньше всего подходило к длиному ряду домов, выстроившихся вдоль берега – новеньких, с иголочки особняков с европейскими лужайками вместо палисадников. Здесь, в старом Кстове, под Нижним Новгородом, в последние годы охотно скупали землю и строили свои загородные дома нижегородцы. Что ни говори, а Горький, Нижний Новгород, во все времена был на подъёме, и в годы перестроечной постсоветской разрухи одним из первых сумел выкарабкаться из неё.

Читать дальше 'Надежда БЕСФАМИЛЬНАЯ. Вот где льды твои растаяли'»

Максим Амелин. История первого стихотворения

«Публикации не подлежит…»

Первое стихотворение я написал в 6 лет, в первом классе школы, впечатленный чтением стихов Тютчева, Фета и Есенина о природе, обильно представленных в тогдашнем учебнике “Родная речь”, с одной стороны, а с другой – реальным позднеосенним пейзажем за окном. Оно сохранилось, но публикации не подлежит.

Галина Климова. История первого стихотворения

ДАЧА С МЕЗОНИНОМ

Кто же не помнит своих первых рифмованных строк?

Даже ещё не стихов, но их зародышей.

Мы жили на даче в подмосковном селе Петрово-Дальнее.

Там шло строительство городской онкологической больницы, и папе как инженеру выделили дачу, чтобы не мотался в Москву. Дача высокая, с мезонином, со всеми городскими удобствами и с верандой, подсвеченной окошками из разноцветных стеклянных треугольничков. Эти дачи до сих пор там сохранились как образец послевоенной роскоши для народа. Отец, очень гордый, тут же выписал своих родителей с Украины, из жаркого и пыльного Николаева. Они приехали с младшей внучкой Зиной, моей ровесницей. Для объединения семьи вскоре и меня – в слезах – привезли.

Началась подневольная дачная жизнь. Я всего однажды гостила в Николаеве у бабушки и дедушки, очень стеснялась, дичилась и вдобавок ревновала к ним кузину-Зину. Чуяла печенкой, что она – родная внучка, а я – как бы двоюродная. Нехотя подчинилась другому распорядку. От прежней жизни при мне осталась только скрипка, но играла я помалу и вполсилы. Было сиротливо, и по ночам – от жалости к себе – я под одеялом размазывала по щекам слёзы. Днём всё как-то сглаживалось походами в лес за грибами и за малиной, купаньем в ещё не заросшем голицынском пруду, но больше – игрой в пинг-понг с соседской ребятней, ни с кем не играл только мальчик с редким именем Юлик. Бледный и молчаливый, обычно с книгой, он сидел в самой густой тени, и однажды, оторвавшись от книги, объявил нараспев:

Читать дальше 'Галина Климова. История первого стихотворения'»

Владимир Салимон. История первого стихотворения

«О Бальмонте я услыхал раньше всех…»

Стихи я начал писать лет тринадцати-четырнадцати, услышав от отца и матери о поэтах начала века. О Бальмонте я услыхал раньше всех и страшно заинтересовался им, так как мама сказала, что мой дед был вылитым Константином Дмитриевичем. Деда я никогда не видел, лишь на редких фотографиях, и представить его в образе поэта было лестно. У нас дома, к счастью, имелась весьма обширная библиотека, поэтому вслед за Бальмонтом, что называется, потянулась ниточка.

До того, целыми днями гоняя мяч, я вызывал у отца сожаление, близкое к разочарованию: – Для кого я покупал все эти книги?! – громко восклицал он. Теперь по вечерам он самозабвенно множил на пишущей машинке мои вирши.

Моих родителей давно нет на свете, и это горько и больно.

В те годы я не то чтобы полюбил книгу, скорей понял ей истинную цену. Вероятно поэтому меня нисколько не страшат расхожие ныне рассуждения о конце бумажной литературы. В электронике я разбираюсь слабо, между тем, знаю точно – книга останется неприкосновенна, так как по сути страшно далека от народа, она элитарна в лучшем смысле, тогда как интернет – детище общедоступное, как публичная девка, как квадрат Малевича по сравнению с портретами Рембранта.

Александр ТИМОФЕЕВСКИЙ. История первого стихотворения

«Стихи я начал писать с тех пор как себя помню…»

Стихи я начал писать с тех пор как себя помню, примерно с четырёх лет. Тетка записывала их в синенькую тетрадочку. Во время войны тетрадочка, понятное дело, пропала. Будучи взрослым, спрашивал у тетки: «Когда же я писал лучше, теперь или тогда?» – «Разумеется тогда», – отвечала тетушка. И невозможно было понять, серьезно она говорит или нет. (Тетка моя, Екатерина Павловна Тимофеевская, русская поэтесса и художница – стихи при жизни не публиковала. После смерти вышел сборник ее стихотворений «Бог видимый», а также подборка в журнала «Фома»).

Когда писал, на меня «накатывало», и я испытывал ощущение неизъяснимого восторга, несравнимого ни с какими земными радостями. Только не подумайте, уважаемые читатели, что меня приводили в восторг мои собственные сочинения. Я ликовал, как говаривал Пушкин, от того состояния, в которое впадал. В юности я что-либо сочинял постоянно в течение дня, но «накатывало» далеко не всегда, в основном в эти молодые годы. Особенно ярко в пятьдесят пятом году – стихотворение «Слово»:

«Стёртой монетой упало слово,/ А я хочу поднять его снова, / Чтоб все увидели блеск металла,/ Для этого жизни, должно быть, мало./ Родилось слово, как правда, голо./ Оно трепетало, как в небе голубь./ И шли за ним на смерть и на голод, / Звучало слово в сердечном стуке, / И вдруг попало к убийце в руки…» и проч…

Читать дальше 'Александр ТИМОФЕЕВСКИЙ. История первого стихотворения'»

Елена ДУБРОВИНА. «Звучанье сфер». К 80-летию Вадима Крейда

Вадим Крейд. Художник Алексей  КоротюковС приходом в литературу новых имен забываются и уходят в небытие имена предшественников, их творчество и порой их нелегкие судьбы. Как мало знали мы в России о судьбах писателей, поэтов и деятелей искусства первой волны эмиграции. В России эта литература долгое время была под запретом. За рубежом эмигранты спорили о самой возможности выживания эмигрантской словесности. По замыслу своему она была литературой свободной, бесцензурной, богатой именами, забытыми на родине, так как эмигрантские писатели не приняли советский строй не только как политический и общественный, но и как строй, разрушающий духовные ценности. Найти и собрать вместе труды забытых литераторов первой волны эмиграции, рассказать об их судьбах стало целью жизни Вадима Прокопьевича Крейда, поэта, писателя и историка литературы, так как по его словам: «Эмиграция, как умела, оберегала и сохраняла духовные ценности, которые в Советской стране были запрещены и преследовались».

Попав на Запад в 1973 году, Вадим Крейд взял на себя практически непосильную работу – поднять этот тяжелый пласт русской зарубежной истории, так как были «сделаны пока только робкие попытки написать историю этой литературы» (В.К.). Как результат этого труда, он издал больше 40 книг и антологий, таких как «Ковчег», «Вернуться в Россию стихами», «Духовная лирика русских поэтов», «Поэты парижской ноты», «Русские поэты Китая» и многие другие, включая только что вышедшую в американском издательстве Чарльза Шлакса, антологию поэтов первой волны эмиграции «Русские поэты Америки». В нее включены имена более 60 поэтов, многие из которых оставались до сих пор  забытыми.  Газетой «Книжное обозрение» был сделан рейтинг современной интеллектуальной литературы. Книги Вадима Крейда «Вернуться в Россию стихами» и «Воспоминания о Серебряном веке» заняли первое место.

Впервые интерес к эмигрантской литературе появился у него еще в России, в Питере. Занимаясь в университете на отделении журналистики, а Ленинградской публичной библиотеке ему попалась в руки антология «Русская поэзия ХХ века» И.С. Ежова и Е. И. Шамурина, изданная в 1924 году. Каким образом эта антология не была изъята из библиотеки, как запрещенная литература, остается загадкой, так как в ней были имена Гумилева и других акмеистов, а главное – стихи поэтов-эмигрантов, навсегда покинувших Россию в начале 20-х годов. Вадим Крейд вспоминает: «Сразу запомнились и полюбились стихи Георгия Иванова, очаровала музыка его поэзии. А также, то свойство, которое акмеисты называли “прекрасной ясностью”. Было еще одно качество, которое я там уловил. И позднее, когда  познакомился со всеми его ранними сборниками, это я понял как  особенность, которую  назвал бы “светопись”».

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА. «Звучанье сфер». К 80-летию Вадима Крейда'»

Дмитрий Артис. На берегах Невы

Какая скука в Петербурге…

Махнув от ста до пятисот,

идёшь выдавливать по букве

однообразие пустот —

 

писать, нисколько не вникая

в происходящее с тобой, —

ночь скоротается такая

похожая на день любой,

 

когда ни воздуха, ни дыма,

живётся только тем, что пьян —

внутри тебя непобедима

страна рабочих и крестьян,

 

демонстративная эпоха,

и, чтобы не было смешно,

тебе должно быть очень плохо,

а может быть, и не должно.

 

Читать дальше 'Дмитрий Артис. На берегах Невы'»

Инна КАБЫШ. «Кто варит варенье в июле…»

 * * *

Зимой, когда страшно просто взглянуть в окно –

не то что куда-то ехать, хороший мой,

когда по утрам за окном до того темно…

короче, нашей отечественной зимой,

 

когда я со всеми вместе иду к метро

и в сумке бездонной моей вся война, весь мир,

все слёзы мира, всё зло его, всё добро –

и йогурт, а иногда кефир,

Читать дальше 'Инна КАБЫШ. «Кто варит варенье в июле…»'»

Наталия КРАВЧЕНКО. Припасть к реке

 * * *

Памяти отца

 

Ты умирал на пике декабря.

Зачем мне Бог, не знавший милосердья?

И это сердце, бившееся зря,

раз не могла отнять тебя у смерти?

 

Часы спешили, учащая бег,

и обещая обновленье судеб.

А снег летел в грядущее, в тот век,

где нас с тобой вдвоём уже не будет.

 

Любить в прошедшем времени нельзя.

Как примириться с этою дырою,

в которую всё сыпется, скользя,

лишь только человек глаза откроет?!

Читать дальше 'Наталия КРАВЧЕНКО. Припасть к реке'»

Ирина МАУЛЕР. Обещания моря

 ЖИЗНЬ

 

Какие обещанья и нарыв

на безымянном пальце нервном,

Из-за того, что главное забыв

Вдруг понимаешь, что в ряду – не первом.

 

Там плохо видно, сцена далека,

Актеры что-то говорят противно,

И жизнь твоя с начального листа

Перед тобой несется кинофильмом.

Читать дальше 'Ирина МАУЛЕР. Обещания моря'»

Фёдор ОШЕВНЕВ. Исповедь мужа, или Четвертая степень риска жены.

На улице вовсю владычествует май. По деревьям и дорожкам мини-парка, примыкающего к кардиохирургическому центру областной клинической больницы, хозяйски снуют привередливые белки. Раньше четырехэтажное здание считалось окраиной мегаполиса, в котором вот уже почти четверть века проживаем мы с женой и двое взрослых, пока «непристроенных» детей. Но за последние годы по соседству с лечебным учреждением выросли типовые многоквартирные дома и крутые дачи новых русских.

Нередкий случай: на втором этаже «центра сердца» имеется так называемая домовая церковь со встроенной звонницей и молельной комнатой, открытой для больных и медперсонала. Здесь приходской священник раз в неделю совершает молебен о здравии.

Сам я недавно уже помолился дома перед иконой Богородицы – по совету моего друга, батюшки, он мне этот образ и подарил. Неординарный у нас сложился тандем: отставной майор, четверть века отдавший госслужбе в армии и милиции, и церковный служитель, надолго задержавшийся на низшей степени священства, в диаконах, но недавно-таки рукоположенный в иереи. Нет, никаких канонических молитв я не знаю; просто, как мог, просил Всевышнего не разрывать навсегда наш с женой семейный союз.

Читать дальше 'Фёдор ОШЕВНЕВ. Исповедь мужа, или Четвертая степень риска жены.'»

Маргарита ПАЛЬШИНА. Жрецы Бога

Синий московский вечер. Увидела мельком своё отражение в окне и снова подумала о заключённой внутри рамы, внутри молчащего дома, внутри одиночной камеры, где отчаянно ловишь звуки весны, доносящиеся с улицы. Воркование голубей на соседском подоконнике, визг разыгравшихся детей, которых мамы тщетно зовут домой на ужин, шелест шин по мокрому асфальту куда-то спешащего автомобиля. Я люблю звуки весны, но подчас они невыносимы, потому что гонят из дома прочь.

Вышла на балкон. Во влажном воздухе тают огоньки окон окрестных домов. Море разноцветных огней за бортом балкона. И ветер дышит вечерней свежестью в лицо, и морская соль ощущается на губах. В моём море есть даже маяк. Так я называю окно писателя в доме напротив. Маяк светит в ночь, порой до самого рассвета, нежно-зелёным отблеском, когда все другие окна вокруг давно погасли. Так бывает, если письменный стол стоит у окна, а на столе – старинная лампа под зелёным абажуром. Иногда верится, что писатель нам всем сочиняет новую счастливую жизнь. А иногда кажется, что никакой он не писатель, а человек, страдающий бессонницей. Счастлив ли он? Не знаю, я никогда его не встречала. Одни люди летают друг к другу на самолётах, за тысячи километров, чтобы обняться в аэропорту, а другие проходят по одной и той же улице под окнами друг у друга тысячи раз – и никогда не встретятся.

Я проникаю сквозь пелену мигающих огней – и мысленно, как ветер, лечу над московскими улицами, проспектами, эстакадами, площадями и двориками. В дом, где на балконе уже пустил побеги виноград. К лету созреют первые ягоды, но они несъедобные. Виноград – декоративный, посажен «для красоты».

«Не могу смотреть на эти унылые дома напротив, – как-то сказала мне Оля. – Серые стены, решётки на окнах, напоминают тюрьму. А виноград отвлекает от «бетонного пейзажа», радует глаз – и спасает душу».

Читать дальше 'Маргарита ПАЛЬШИНА. Жрецы Бога'»

Леонид САНКИН. Старуха Воронова

Старуху Воронову во дворе не любили. Одни говорили, что она во время немецкой оккупации выдавала партизан, и после войны её арестовали, судили и отправили в лагеря. Другие же напротив судачили, что Воронова была подпольщицей и работала в немецкой комендатуре по заданию подпольного обкома . А арестовали её по ошибке, так как все документы сгорели. Но после смерти Сталина во всем разобрались, выпустили и даже вернули орден. Орден этот правда никто никогда не видел. На 9 мая когда старики и старухи нашего двора вытаскивали из своих платяных шкафов пронафталиненные пиджаки и кофты с орденами и медалями, бряцая ими на всю улицу выходя посмотреть парад, Воронова сидела дома, и нос свой не высовывала. Конечно это тогда нам, мальчишкам казалось, что они старики и старухи, на самом деле было им лет по 50-55, а многим и того меньше, но прошедшие войну фронтовики и фронтовички были для нас поколениями дедушек и бабушек. Было среди них много инвалидов, кто без руки, кто без ноги, а то и без обеих, кто слепой, обязательно седые. После парада приходили они во двор, и накрывали прямо во дворе столы, и до вечера играла во дворе гармошка, и пелись песни про землянку, и про пыльные дороги, и в теплом майском вечернем воздухе пахло варенной картошкой, селедкой, зеленью свежей и водкой. А бабку Воронову я в застолье этом не видел никогда. Да и не звали её.

Читать дальше 'Леонид САНКИН. Старуха Воронова'»

Ирина ШУЛЬГИНА. Утро. Кухня. Рукомойник.

Глава из романа «Хроники прошедшего времени»

В квартире было тихо, маленький будильник на журнальном столике около постели весело причмокивал: «Тик-и-так! Тик-и-так!». «Время мое отсчитывает, неугомонный», – подумала Кира с печалью, которую всегда вызывал у нее этот размеренный звук.

Она вытянулась на спине и устремила взгляд в прямоугольник окна, провожая глазами рваные облака, куда-то спешащие по хмурому небу. И вдруг с щемящей грустью вспомнила Север, победы и проигрыши, надежды и разочарования.

«Тик-и-так-тик-и-так» – совершала свой безостановочный бег секундная стрелка, и Кира, повинуясь ритму уходящего времени, все глубже погружалась в воспоминания. Было приятно и чуть больно тасовать колоду памяти, искать себя молодую, закованную в доспехи этого нынешнего старого тела.

«Сколько же натикало с тех пор? Лет сорок … даже – с хвостиком… – ворочала Кира в голове неспешные мысли. – Да-а… Мне тогда было чуть за тридцать!…» Она прикрыла глаза и безо всякого усилия вызвала перед своим мысленным взором низкий, серый купол чукотского неба над убогими, сколоченными из рубероида и досок хижинами-балками геологического поселка, зажатого в кольце постоянно разрастающихся помоек. Это были даже не воспоминания, предполагающие усилие мысли и напряжение памяти, а что-то вроде вынутой из потайного ящика души стопки цветных картинок, гирляндой нанизанных на ниточку.

Тик-и-так-тик-и-так…

Читать дальше 'Ирина ШУЛЬГИНА. Утро. Кухня. Рукомойник.'»

Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Лето 2016

Перевернула летнюю страницу.
Долгую, яркую, незабываемую.
Много печали было в нынешнем лете –  но оставалось место и для радости.
Рассматривая роскошный, индийский кашемировый палантин, в который  укутала меня любимая Ростиславна,  вдруг подумала, что жизнь, она…  разноцветная, пёстрая.
Нет чёрно-белых полос. Но есть полосы разноцветные…
Вчера началась золотая, предосенняя, с вкраплениями белого и голубого.
Таким бывает небо на рассвете, когда восходящее солнце золотит пух утренних летучих облаков, похожих на оперение молодого сокола-сапсана.
Тёмные полосы остались позади.
Их много. Их гораздо больше, чем я могу увидеть.
Но разноцветный красочный мир берёт своё.
Темнота остаётся в прошлом, чтобы дремать в тени перевёрнутой страницы.
Чтобы проснуться однажды.
Человеку нельзя пребывать в беспамятстве.
Он слишком  забывчив.

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Лето 2016'»

Мария БУШУЕВА. Керосиновая лампа. О повести Марины КУДИМОВОЙ «Большой вальс»

Марина Кудимова Марина Кудимова «Большой вальс».

«Смеркалось в Чернушке рано. Муся едва очувствовалась от дневного сна и попросила оценить молочные усы над её верхней губой, как настало время керосиновой лампы, стоявшей на кухонной полке выше остальных наполнявших её предметов (…). Да и ламп тоже было две, и, когда зажигались обе, свет равномерно рассеивался, тени не метались по углам и не приходилось сидеть близ светового круга, чтобы рассмотреть штопку или вышивание».

Так начинается ретро-повесть Марины Кудимовой «Большой вальс» – начинается неторопливо, как нетороплив вечер главной героини Ирины Васильевны и маленькой Муси, оказавшихся в забытом Богом (но не властью) посёлке ссыльнопоселенцев; как медленно течение их общих снежных зим и всегда постоянна смена времен года – то есть, казалось бы, точно по классическому образцу. И архаично звучащее «очувствовалась» должно было бы нас убедить в этом, однако не убеждает – ведь внимательный читатель по вкравшемуся в первую фразу словесному обороту – «попросила оценить», – сразу определит: написано сейчас. И признаки этого «сейчас» от страницы к странице станут все отчётливее, пока не образуют в повести особый слой рассуждений о сущности искусства – слой концептуальный не по направлению, не по типу высказывания, но по идеям, то есть именно по авторской концепции.

Читать дальше 'Мария БУШУЕВА. Керосиновая лампа. О повести Марины КУДИМОВОЙ «Большой вальс»'»

Татьяна Касаткина. Что считать событием биографии? История любви к Мадонне: Пушкин, Достоевский, Блок

«Кроме того, нам не пристало судить друг о друге по той зыби на по-верхности событий, которую обычно именуют “биографией”: волны бытия, порождаемые нашей подлинной личностью, доступны только взгляду субъекта, взирающего на эту поверхность со значительной высоты». (Глеб Бутузов. Приношение Гермесу )

Часто случается, что на людей, которые не являются «значимыми» (для ка-кой-нибудь человеческой общности, которая будет отстаивать их заведомое превосходство над любым возможным биографом), а оказываются всего-навсего «заметными», их собственный биограф смотрит свысока, крайне приземлено объ-ясняя мотивы тех или иных их поступков, обстоятельства тех или иных событий их жизни. Но если вглядеться в суть проблемы, дело здесь даже не в том, смотрит он на них снизу вверх или сверху вниз, а в том, насколько соответствует шкала био-графа шкале тех, о ком он пишет. В исследованиях, посвященных биографии, как и вообще в гуманитарных науках, исследователь (биограф ли, интерпретатор ли) – это инструмент своего собственного познания и, соответственно, единственный измерительный инструмент, который он имеет в своем распоряжении. И если на его шкале попросту нет целого ряда делений, то ему нечем измерять события и состояния, которые на эти деления приходятся. В лучшем случае он относит такие события и состояния по разряду необъяснимых и недостоверных, а то и «приду-манных», в худшем – описывает в рамках доступных ему делений.

Множество биографий самых необыкновенных людей, которые мы получили за последнее время, остаются в пределах той (как правило, очень стандартной) шкалы, которая наличествует у биографа. И поэтому слишком многое в их жизни оказывается абсолютно за пределами того, что было воспринято биографом и, соответственно, представлено им нам. В этом смысле чрезвычайно показательны, например, биографические работы о Достоевском одного известного его биографа: всякий раз, когда тот пишет о честолюбии (а на самом деле, как явствует из изложения, о неприкрытом тщеславии) и амбициозности как побудительных мотивах действий Достоевского, перед читателем, сколько-нибудь зна-комым с автором, появляется, как живой, именно образ автора, а вовсе не образ Достоевского. То есть биография зачастую гораздо больше говорит нам о писав-шем ее авторе, чем о ее герое.

Читать дальше 'Татьяна Касаткина. Что считать событием биографии? История любви к Мадонне: Пушкин, Достоевский, Блок'»

Алексей Лис. Не программируемое чудо: интервью с Натальей КРОФТС

Наталья КрофтсСегодня у нас в гостях очень необычный человек. И мне хотелось бы сначала поделиться личными впечатлениями. Каждый раз, когда я разговариваю с Наташей (по электронной почте), у меня появляются два интересных ощущения. Первое – как будто мы “продолжаем разговор”, вот только что прервались на час-два – и опять продолжаем. Хотя на самом деле могло пройти и месяца два-три с последнего. И второе – всегда кажется, что Наташа где-то рядом, близко… Ну, это сложно передать словами. Хотя на самом деле Наташа в этот момент может быть в Чили, России, Англии, Сиднее…

Итак, знакомьтесь – Наталья Крофтс.

 

Наталья Крофтс родилась в 1976 году в г. Херсоне. Окончила МГУ им. Ломоносова и Оксфордский университет. Жила в восьми странах, побывала более чем в шестидесяти. Автор многочисленных публикаций, в том числе в журналах «Нева», «Юность», «Новый журнал», «Работница», в «Литературной газете» и многих других изданиях. Сборник стихов Н. Крофтс «Поэт эпохи динозавров» вошёл в список «65 лучших книг года» в России, а в 2013 году – в длинный список премии «Литературной газеты» им. Антона Дельвига. Её английские стихи вошли в четыре британские поэтические антологии. Живёт в Австралии.

Наташа, давно хотелось тебя проинтервьюировать. А начну с такого “хитрого вопроса” – какие вопросы тебе никогда не задавали, а так хочется ответить именно на них?

Читать дальше 'Алексей Лис. Не программируемое чудо: интервью с Натальей КРОФТС'»