RSS RSS

Александр ОРЛОВ. Моё первое стихотворение

Мне никогда не забыть тот год, это был год непомерного счастья и наступившего впоследствии многолетнего опустошения. Я заканчивал одиннадцатый класс, мне было неполных семнадцать лет и казалось, что нет никого счастливее меня. Я был безумно влюблён в одноклассницу, мечтал об историческом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова, был капитаном сборной школы по футболу, начинал осознавать, что один мой прадед расстрелян по особому решению тройки, а второй застрелился во время ареста. Я публично отказался учить «апрельские тезисы» Ленина и возненавидел сталинский период, справедливо получил от любимого преподавателя истории Ирины Борисовны Кацнельсон два в третьей четверти. Той весной я был спокоен к радушному цитированию Есенина мамой, к папину пожизненному увлечению Бёрнсом, не разделял его радости о появившемся сборнике Хармса. Во время Великого поста я услышал стихотворение «Крест» Николая Гумилёва, прослушав романс Александра Малинина. Я мгновенно запомнил эти строки. Мысленно я читал их с утра, в школе, играя в футбол, волейбол, бадминтон, на прогулке с девушкой, в компании с одноклассниками, перед сном. После государственного экзамена по истории сданного на отлично специальной комиссии я разговаривал с папой по телефону, а утром умер мой отчим. В день похорон отца моей сестры последний из гостей дядя Валера (актёр театра и кино Валерий Баринов) на прощанье крепко обнял меня. Я закрыл дверь. Раздался мамин крик… Трагически умер мой родной отец. Морги отказывались в выходные брать умерших, и бездыханный папа пробыл это время в квартире бабушки и дедушки. Его похороны пришлись на девятый день со дня кончины отчима, вот в этот день 11 июня 1992 года я написал своё первое стихотворение, я не помню его полностью, прошло почти четверть века, но там были такие строки:

В конце появятся нелепые улыбки,
Смешенье тёплых и холодных фраз…
Но, Господи, какие это пытки –
Терпеть вокруг себя сейчас всех вас!
И, глядя на рожденье балагана,
Я роль свою сыграю до конца.
Вам не понять мальчишки-хулигана –
Он потерял себя, а не отца.

Лилия ГАЗИЗОВА. «Живёт опера» и «Княжна» – о двух первых стихотворениях

В моём случае речь пойдёт о двух первых стихотворениях, написавшихся в разные годы. И оба я считаю первыми.

Первые рифмованные строки родились после того, как я впервые попала в оперный театр. Это был Верди. Шестилетняя девочка была оглушена, придавлена тем, что называется Опера. Кажется, это был «Набукко». Не уверена, но мне хочется, чтобы это было «Набукко». Меня потрясло и само убранство театра, гигантская люстра. Я впервые увидела огромное количество людей. Этот странный и тревожный гул перед началом спектакля. Увертюра. Оперные голоса. Летающие руки дирижёра. Передо мной открылся мир, о существовании которого я не предполагала. А в шесть лет я предполагала о многом. Я промолчала несколько дней, после чего написала стихотворение «Живёт опера». К сожалению, я его не помню. И тетрадка, куда я его записала, потерялась. Увы. Не думаю, что это было хорошее стихотворение. Допускаю, что там могли быть «озарения», но это уже относится к сослагательному наклонению, которого история не знает.

Второе первое стихотворение написалось, когда мне было шестнадцать лет. И связано было с неожиданно проснувшимся «княжеским самосознанием», если так можно сказать по аналогии  национальным самосознанием. Мои предки – князья Касимовы. Об этом рассказывала бабушка, папа – никогда. И тому были причины. 

Написалось стихотворение «Княжна», которое долгие годы было моей визитной карточкой. Иначе, как княжна, долгие годы многие меня окружающие и не называли. Потом я решила забыть об этом.

Читать дальше 'Лилия ГАЗИЗОВА. «Живёт опера» и «Княжна» – о двух первых стихотворениях'»

Анна ГЕДЫМИН. Как я начала писать стихи

Писать стихи я начала 20 ноября 1978 года, в 17 лет, 3 месяца, 21 день. Вот как это произошло.

К тому моменту я уже окончила школу и ни с того ни с сего поступила на факультет журналистики МГУ. Родители отнеслись к этому настороженно — в нашей семье отродясь не было профессиональных гуманитариев, всё инженеры да врачи. Но родной дядя в какой-то момент бросил свою инженерию и сделался корреспондентом, а потом и редактором отраслевой газеты. И это несколько примирило родителей с моим неожиданным журфаком.

Поступление в Московский Университет (чудный запах библиотеки, мраморная лестница, на которую с птичьим звоном падали элементы стеклянной крыши, памятник толстощёкому Ломоносову во дворе) было для меня безусловным счастьем. А вот необходимость писать заметки (для подтверждения своего журналистского статуса) в разные многотиражки — безусловной тоской и скукой. Тем не менее, я проявляла упорство и однажды, как и все журфаковцы того времени, оказалась в редакции легендарного «Московского комсомольца». Он в ту пору славился не только своей невероятной смелостью и популярностью, но и благосклонным отношением к таким вот нештатным недокорреспондентам как я. (Не могу не поделиться: первым моим опубликованным материалом была глубокомысленная заметка о достоинствах и недостатках сухопутного разведения нутрий!!!)

Так вот, иду я по коридору «Московского комсомольца», задыхаясь от торжественности момента — и одновременно пытаясь хоть на минуту забыть о своей через пень колоду написанной информашке о пользе школьных завтраков. Вид при этом имею, судя по всему, испуганный и озабоченный. И в самом деле, гадкие газетные задания — единственное, что меня в моей жизни не устраивает. Но, к несчастью, именно они необходимы для того, чтобы весь этот прекрасный сверкающий мир с его журфаком, Ломоносовым, «Московским комсомольцем» и прочими атрибутами овеществлённой мечты не рухнул однажды с жалобным звоном, как самый ничтожный элемент стеклянной крыши.

В общем, иду. И даже не думаю о том, чтобы обрести какой-нибудь иной, более что ли законный повод для пребывания и в редакции, и в Университете, и, по сути, на белом свете. Как вдруг!!!

Читать дальше 'Анна ГЕДЫМИН. Как я начала писать стихи'»

Ирина ЕРМАКОВА. Первые стихи

 

Сверкающий день. В окне громадный синий сугроб. Справа от окна горящая ёлочка. Слева – бабушка у этажерки (круглые железные очки, всегдашний белый кружевной воротничок на тёмном платье) листает, бормоча: не годится, не годится, толстенный том. Ищет стихотворение. Завтра, 31 декабря 1957 года, я буду его читать на утреннике в Красном уголке клуба. Длится всё это так долго-нудно, что я начинаю говорить стихами:

 

Наша ёлка, ты прекрасна,

Как огни твои горят,

Поздравляя всех ребят,

Ну, пускай они не гаснут.

Дай мне лапу, друг мой ёлка.

Ты не бойся, мне не колко

 

и так далее.

 

Бабушка захлопывает книгу, сдвигает очки на лоб: о, вот это мы и прочтём завтра. Давай запишем.

Никакого удивления моё стихоговорение не вызывает. В семье часто говорят «стихами» и звучат стихи. Особенно зимними вечерами, когда в бараке нашего строительного посёлка под Барнаулом вырубают свет. Наизусть читаются Пушкин-Лермонтов-Некрасов… Бабушка любит Гумилёва и Верлена. Недавно я обнаружила, что Верлен и Лермонтов не только разные поэты, но и разные языки. Бабушка у нас многоязыка. В юности и она, и мама писали стихи. Да и сейчас, по смешному или праздничному случаю, взрослые рифмуют. Это нормально.

Читала ли я эту белиберду – не знаю. Самого утренника не помню. Помню, что появилась тетрадочка сперва дошкольная, потом несколько школьных. Бабушка приучила вести дневник – в него же и стихи записывались. Никакого важного места в сознании стихописание не занимало. Было это такое же обычное дело, как читать книжки и записывать впечатление о них. Всякие книжки. И рифмованные, и нерифмованные. В институте тоже была тетрадочка. Потом всё это пропало-исчезло лет на двадцать.

И когда моя жизнь переломилась пополам, в том самом возрасте, когда в русской поэзии принято стреляться, – на меня посыпались стихи. Обрушились. В чудовищных количествах. С чудовищной же силой. И заполнили меня всю. И все они были первыми. И мне, как пристрастному читателю со стажем, было очевидно, что это именно стихи, а не «стихами», как в детстве. И с этим поздним внутренним взрывом что-то надо было делать.

Но это уже совсем иная история.

 

06.06.2016

 

 

Наталья КРОФТС. Первое стихотворение

Первые строки, написанные в рифму? Проникновенные опусы о море, о сказках, о любимой собачке; старательно иллюстрированные, собранные в небольшой тетрадочке с гордым названием «Стихи». Мне было шесть лет. Тогда с поэзией всё было кристально ясно: есть уйма стихов, их очень приятно читать вслух – прыгать по ритмам, звенеть рифмами. В рифмы я играла постоянно, ничего сложного в этом нет (палка-скакалка, плётка-селёдка). А чтобы получились стихи, надо только подставить ритм, как делал знаменитый герой моего детства:

Трам-парампам-пам-парампам-пам-пам-па
Пум-пурумпум-пум-пурумпум-трам-пам-па

Эта «лёгкость необыкновенная в мыслях» заработала мне положение «штатного поэта класса», писавшего для школьной стенгазеты вопилки о весне, первой учительнице и прочих «штатных» же предметах. Но поскольку на этом уровне Винни-Пухом уже всё сказано, то щеголять своими первыми опусами я не буду, а отсылаю любопытных к творчеству нашего мохнатого друга.

Читать дальше 'Наталья КРОФТС. Первое стихотворение'»

Поэты поздравляют Ефима Бершина

Журнал «Гостиная» поздравляет Ефима Бершина – поэта, прозаика и журналиста, редактора отдела поэзии – с днём рождения и желает здоровья, долголетия человеческого и творческого и высокого настроя. Предлагаем высказывания друзей-поэтов о творчестве Ефима Бершина.

 

* * * *

Ефим Бершин. Его фамилия созвучна двум ключевым словам, с которых начинается Ветхий Завет,  – «берешит» (начало) и «бара» (глагол, относящийся ко всему творению). “Берешит бара Элохим” – “в начале Бог сотворил…” В отличие от первозданной вселенной Элохима, вселенная Ефима Бершина балансирует на грани катаклизма. Это апокалиптическое мироузнавание, диктующее вулканический пульс стиха, проходит через всю поэзию Бершина. Его человек – не из глины и праха, а из лавы, проглядывающей сквозь моря, и пепла, пробивающегося сквозь пески. Это человек подземных пульсаций, осколок историй. Его пишет Пророк, и это, а не скитания и терзания человеческие, определяет мощный вольтаж стихов Ефима Бершина. Голос его лирического героя – голос Пророка – возвышается над его лирическим «я», иногда тоскующим, иногда опечаленным мирскими неурядицами. И это доселе невиданное разделение лирического «я» и лирического голоса усиливает апокалиптический эффект, смещая акценты с мирского на сакральное.

 

Читать дальше 'Поэты поздравляют Ефима Бершина'»

Елена ЛИТИНСКАЯ. Потомок бояр Истратовых. Исповедь жены

Журнал Гостиная поздравляет Елену Литинскую с серебряной наградой в международном конкурсе «Национальная литературная премия Золотое перо Руси – 2016» за произведение «Потомок бояр Истратовых» в номинации Историческое наследие и желает ей дальнейших успехов на литературном поприще!

****************

О сколько жизни было тут,
Невозвратимо пережитой!
О, сколько горестных минут,
Любви и радости убитой!..

Ф.И. Тютчев

 

 

Дмитрий Истратов умер 5 февраля 2001 года. Мне выпало на долю прожить 15 лет в тени его гения. И я подумала, что, возможно, как никто другой, смогу рассказать о его трагической судьбе. Я поэт. «Потомок бояр Истратовых», мой первый опыт публикации в прозе, не укладывается в рамки жанра воспоминаний. Получилось очень личное повествование – исповедь. По-другому я писать не умею. Я не ставила перед собой задачи документалиста со скрупулезной точностью отобразить факты Диминой жизни. Моя «Исповедь» – описание людей, событий и времени сквозь призму взгляда жены, ее любви и боли. Поэтому прошу тех, кому захочется упрекнуть меня в искажении фактов или отождествить имена, упомянутые мной, с определенными людьми, сделать поправку на свободу авторского вымысла. Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ. Потомок бояр Истратовых. Исповедь жены'»

Михаил САДОВСКИЙ. Заяц. Рассказ

Воздух был наполнен серебряной морозной пылью, слетавшей с веток от сотрясающего грохота дальней канонады. И вдруг на ровное пространство, простреливаемое с двух сторон противниками, выскочил заяц. Нелепый и трогательный, он замер и стал нервно оглядываться, примеряясь, в какую сторону безопаснее бежать. Откуда он взялся и как уцелел — невозможно было понять.

Стрельба из окопов мгновенно прекратилась, значит, его заметили. Заяц стоял, обалдев и совсем оглохнув от тишины. Трудно оценить, сколько она длилась, эта тишина. Потом с двух сторон над брустверами стали появляться макушки касок, раздался свист, крики. Заяц робко скакнул в одну сторону, снова замер. Скакнул под углом и опять остановился. В бинокль можно было рассмотреть его обалдевший глаз, обвислые вздёргивающиеся уши и смешной толстый зад с будто приклеенным хвостиком. Воистину, это была совершенно неожиданная, контрастная пауза в непрекращающемся уже почти четыре месяца затяжном кровопролитном противостоянии.

Этот чудом оживший персонаж детских сказок вдруг появился и как бы напомнил им, что есть мирная жизнь, она совсем рядом и может вернуться или закончиться навсегда в любую минуту, что там, в этой жизни, существуют затрёпанные книжки, которые читают дети, есть их смех, тишина, вечерние сумерки и слова «спокойной ночи», «спи, милый, завтра дочитаем»…

Никто не стрелял. Сердце стучало, и мысль пульсировала: «Молчит, сука фриц. Неужели пальнёт? Неужели убьют?» Этот живой комочек настолько не вписывался в военную бытность, так ясно беззащитен был и, как оказалось, необходим им, что никто не решился даже просто пальнуть в воздух, чтобы спугнуть и тем спасти его. А в окопе напротив у немцев тоже наверняка крутилась в головах мысль: «Неужели комиссары убьют своего?».

Читать дальше 'Михаил САДОВСКИЙ. Заяц. Рассказ'»

Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА. Глава из романа «Жить легко»

Сегодня у меня трудный день. Я не пойду к театру подсматривать за Лилией, не лягу в обнимку с диктофоном на диван зарабатывать себе на хлеб насущный, вернее на слой масла поверх него. Я привожу себя в порядок и, глядя в зеркало, в который раз удивляюсь – я бы с таким не поехал в одном лифте.

Мои бейсболки и укороченные куртки мне явно не по возрасту и не добавляют мне элегантности. Из-под кепки видна седина, хотя стригусь я очень коротко. А цвет лица у меня, как у Чингачгука. За что мне такое индейское счастье, не знаю, но бледнокожим меня никак не назовёшь.

Злоупотребление алкоголем в число моих пороков не входит, мне вполне достаточно всего остального, что не украшает меня. (Последнее – всего лишь фигура речи, на самом деле я так не думаю.) Я курю «Мальборо», ношу остроносые туфли и узкие, в обтяжку, джинсы. Уф-ф, всё сказал. Да, ещё спортивные сумки через плечо. Вот такой я тип, молодящийся самовлюблённый павлин, как обо мне отозвалась одна очень достойная женщина.

Сегодня мне предстоит выйти за пределы собственного эго. Я знаю, что буду чувствовать себя некомфортно, как тот сурок, которого каждый февраль вытаскивают из тёплой норы на всеобщее обозрение. Моё собственное внимание будет сосредоточено не на моей персоне, а на объекте, который существует в непонятном для меня мире, передвигается в пространстве совершенно независимо от меня и вспоминает о моём существовании нечасто.

Читать дальше 'Татьяна ШЕРЕМЕТЕВА. Глава из романа «Жить легко»'»

Макс НЕВОЛОШИН. Педагог. Жена. Студентка. Врач…

Профессор филологии Антон Николаевич. Зарплата до восьмидесяти тысяч, плюс северные надбавки. В последнее время – меньше. Полную ставку уже не тянет: давление, возраст… Много лет бросает курить и сладкое. Еще давнее начинает бегать по утрам. Эрудит, симпатяга, плюшевый мишка в очках. Любимец студенток и кафедральных дам.
– Антон Николаевич! Вы здесь?
Мельком постучали. Показалась голова замдеканши.
– Пойдемте, ну где вы?! Все готово, ждем!
– Иду, иду.
Филолог затушил сигарету. Глянул виновато на пустые стеллажи, заклеенные коробки. Почти чужой кабинет. В деканате накрыли стол. Речи начальства звучали с обыденной фальшью. Будто на поминках, – думалось. Затем слово дали ему. Он поднял бокал.
– Уважаемые коллеги. Друзья…
И понял, что не в силах говорить заготовленную чушь. Болезненно улыбнулся.
– Ладно, чего там… Все сказано. Выпьем за мою счастливую дорожку.
Решение уволиться, бросить постылый город возникло спонтанно. Тотчас, боясь одуматься, подал заявление. «Пора обновить декорации… Врачи рекомендуют. – лгал знакомым. – На юг. На юг… Психологи советуют: раз в семь лет менять обстановку… Туапсе или Сочи, на месте разберусь…» На кафедре, естественно, сплетничали. Всматривались, кто из длинноногих учащихся слегка пополнел. Кто недавно болел или взял академ. Амурные подвиги филолога были секретом только в его воображении.
Короткий путь до общежития, там холодно, стыдно. Там диван, на котором педагог оттрахал четверть факультета. Квартира после развода оставлена жене и детям. Дети… Дети его знать не хотят. Жена, Галя, – тем более. Опять угодила в больницу с нервным расстройством. Говорят, нетвердо узнает близких. Кто же ей все-таки позвонил? Черт! А так славно все начиналось…

Читать дальше 'Макс НЕВОЛОШИН. Педагог. Жена. Студентка. Врач…'»

Наталия КРАВЧЕНКО. Письма счастья: о переписке с Александром Кушнером. К юбилею поэта

Александр КушнерПорой нам в почтовый ящик подбрасывают так называемые «письма счастья» с обещанием всяческой благодати в случае их распространения и с угрозами небесных кар в случае неисполнения заданий. Обычно я их выбрасывала, не читая. У меня были свои письма счастья. Письма, которые делали меня счастливой.

Эта переписка началась в начале 2000-х, когда Интернет был ещё редкостью и бумажные письма ещё сохраняли первобытную живую прелесть своего жанра. Почему я решила рассказать о них сейчас, спустя 16 лет? Вопреки знаменитой фразе «они умеют любить только мёртвых», захотелось признаться в любви воочию, при жизни поэта. К этому подтолкнул и мощный побудительный повод – его 80-летний юбилей.

 

«Обещанье бессмертья — содержанье письма»

 

Есть стихи, которые просто читаешь, и есть такие, с которыми живешь. С которыми можно, как выразился Бродский, «более-менее прожить жизнь». (Как писала Цветаева Пастернаку: «Я живу с твоей душою…») Стихи Александра Кушнера для меня как раз из таких. Я открыла его для себя в 1988 году, когда к нам в саратовский ДК «Кристалл» по нашему с Давидом приглашению приехал дуэт «Верлен» (Вера Евушкина и Лена Фролова) со своей новой бардовской программой. Одна из песен была на стихи А. Кушнера, которая сразу чем-то зацепила и запомнилась. Она называлась: «Письмо».

Читать дальше 'Наталия КРАВЧЕНКО. Письма счастья: о переписке с Александром Кушнером. К юбилею поэта'»

Татьяна ОРБАТОВА. Рисуя ощущения

* * *

Наивными казались небеса –
ходили ангелы, на тучи наступая,
на синем фоне яркая оса
ползла по крепким стеблям или сваям.
Из воздуха сочилась желтизна –
солёный луч касался лиц неспящих,
и каждый, кто доселе свет не знал,
считал его до боли настоящим.
До боли, собирающей с утра
все мысли – усмирительным глаголом,
до жизни испечённого нутра
со вкусом веры грубого помола…

Читать дальше 'Татьяна ОРБАТОВА. Рисуя ощущения'»

Ефим БЕРШИН. «Дышат тайной древесные руны…»

ОСЕННИЕ ЯМБЫ

 

1.

 

Собаки носят осень

во всю собачью прыть.

И листья, словно осы,

слетаются в костры,

 

и лес перерисован,

и в небе – решето,

и мир перелицован,

как старое пальто.

 

И кто вчера был в силе –

уже не бог, а – шут.

Опять по всей России

сухие листья жгут.

 

И дым плывет, как призрак,

в стране лесов и рек,

где призван, но не признан

блуждает имярек

 

бездомный, как Мессия,

которого не ждут.

Опять по всей России

сухие листья жгут.

 

И, вырвавшись из плена,

взошедшая со дна,

пылает, как геенна,

великая страна.

 

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН. «Дышат тайной древесные руны…»'»

Ольга СУЛЬЧИНСКАЯ. Вспышки лета

СВИДАНИЕ
Старухи с золотыми волосами
Ждут стариков под главными часами –
Волнуясь, изнывая, трепеща –
И голуби летят над площадями,
Над вздыбленными злыми лошадями
И всадниками в бронзовых плащах.
Срывается минута с циферблата,
Как Золушка, и смотрит виновато
Через плечо. Ломается каблук –
За нею устремляется погоня
Во весь опор. Но взмыленные кони,
Летя стрелой, не покидают круг.
Пока ты ждешь, ты вечная невеста.
И целый мир не трогается с места,
Мы тоже ждем, ведь все мы заодно –
И карусель с хохочущим мальчишкой,
И сон, сморивший девочку над книжкой,
И в птичий зоб нырнувшее зерно.

 

Читать дальше 'Ольга СУЛЬЧИНСКАЯ. Вспышки лета'»

Яна-Мария КУРМАНГАЛИНА. Осенние короткометражки

КИНЕМАТОГРАФ

эпизод I

это кто-то шепчет внутри мотор
это кто-то стреляет в тебя в упор
это твой двойник он к тебе приник
это твой двойник ты – его родник
(виноградная у меня тоска
как лоза тонка у нее рука
виноградные у нее глаза
целовать нельзя
целовать нельзя)

Читать дальше 'Яна-Мария КУРМАНГАЛИНА. Осенние короткометражки'»

Максим Лисовский. Вслушаться в сумерки

МЕЧТА

 

Детский сад. Вот игрушки и вот рука, та, что держит и все отдает тепло.

Путь до дома. Вот лес, а за ним – река. Каждый день как в сказке. Легко, светло.

Первый класс. Вот цветы, вот звучит звонок. Вот друзья, что будут всегда верны.

Вот зима закручивается в клубок, и бурлящая юная кровь весны.

 

Я окончу школу и институт, стану доктором и заведу собак.

Они будут резвиться и там, и тут, грызть проводку и разводить бардак.

А еще у меня будет жить лиса, непременно рыжая, как кирпич.

Попытаюсь ее воспитать как пса, буду гладить ее и ей когти стричь.

 

Первый курс, универ, я совсем большой, лишь рука из детства все холодней.

Нет, неправда. Все так же. Все хорошо. Впереди еще много чудесных дней.

Первый взгляд на нее, первый поцелуй, и та самая первая ночь без сна.

На ладони жизнь, расцветай, танцуй. И мечта не пропала, еще видна.

 

Вот работа в офисе, монитор, на дорогу час, час на перерыв.

Ощущение, будто бы все не то. Первый отпуск и первый же нервный срыв.

Вот друзья предают. Телефон молчит, и по нужному номеру лишь гудки.

Вот навязчивым эхом внутри звучит: буду жить, пусть не ради, но вопреки.

 

Шесть утра, и давно отыграл рассвет. Все нормально, вокруг тишина, покой.

Я смотрю на себя. Двадцать восемь лет. Я не знаю, что стало с моей мечтой.

Читать дальше 'Максим Лисовский. Вслушаться в сумерки'»

Наиль МУРАТОВ. Сиртаки. Повесть

Журнал Гостиная поздравляет Наиля Муратова, ставшего лауреатом премии «За литературное мастерство» в конкурсе Одесса-2056!

*******************

Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?

Борис Пастернак

Каждый волен выбрать время, в котором хотелось бы жить, но если тебе нравится нарушать запреты, то лучшей эпохи, чем средневековье, не найти. Лично мне запретное по душе, как и женщине, пообещавшей провести сегодняшнюю ночь вместе со мной. С каждым часом, приближающим нас к Новому году, инквизиторское рвение стражей порядка ослабевает, что должно сделать визит незамеченным. Моросит дождь, в эту пору года особенно неприятный, и мне не трудно представить, как легкая фигура, закутанная в теплый плащ, пробирается к моему дому сквозь лабиринт едва освещенных улиц. Скрытое капюшоном лицо вряд ли можно опознать, и все же сердце молодой женщины бьется учащенно. Она встревожена, но полна решимости: нынешний вечер значит для нее больше, чем для меня.

Легко догадаться, что я человек, не имеющий ничего святого за душой, по крайней мере, ничто не мешает так думать мне самому. Как не стать циником в наше безрадостное время, если сохраняешь хотя бы крупицу здравого смысла?

Читать дальше 'Наиль МУРАТОВ. Сиртаки. Повесть'»

Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. «Прощай, свободная стихия». Бродский в Одессе.

    Естественно, каждый читатель знает, что эта хрестоматийная строка принадлежит Александру Пушкину. Но именно как цитату, одну из самых трагических строк в русской поэзии, ее ввел Иосиф Бродский в стихотворение «У памятника Пушкину в Одессе». Как, когда, почему это произошло – об этом чуть дальше…

    Большая, серьезная биография Иосифа Бродского уже пишется. Вышла книга Льва Лосева в серии «ЖЗЛ», два тома интервью И.Бродского журналистам, множество мемуарных свидетельств. Надеюсь, не обойдут историки короткую одесскую страницу, так как именно в нашем городе поэт ощутил острую, я бы сказал, пушкинскую тоску по свободе…

    Мне довелось видеть Иосифа Бродского в Одессе. В один из холодных мартовских дней  1971 года позвонил одесский, а ныне американский, поэт Леонид Мак:

   – В Одессе Бродский, Сегодня будет в гостях у художника Алеши Стрельникова. Приходите. Надеюсь, почитает стихи.

     Поэзия И.Бродского – по самиздату, по журналу «Синтаксис», который подарил мне Алик Гинзбург, была к тому времени и мной, и женой (она окончила Ленинградский университет, ее ленинградские приятели дарили машинописные листки со стихами Бродского) не просто известной, но и любимой. Особенно после того, как в доме Ксаны Добролюбской мы провели вечер с Евгением Рейном, и в его исполнении слушали стихи поэта, в частности, пронзительный «Рождественский романс».

Читать дальше 'Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. «Прощай, свободная стихия». Бродский в Одессе.'»

Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Сентябрь

О лунных затмениях, запретных зонах, синих парусах  и зеркалах памяти.

Из дневника.

 

 Людмила Шарга. Коллаж

Молочно-мятный нефрит, оникс цвета молодильного зелёного яблока, свежая сочная упругость майской травы, смолистая  клейкость молодой тополиной листвы,  девять капель хризолита, семь – хризопраза, пять капель сибирского изумруда, три  – уральского малахита, каплю радужного опала и каплю парчовой яшмы уронить на самое дно, перемешать и только тогда добавить каплю сердолика и благородного опала…

Оставить минут на десять. Не дышать.

Иначе ни за что не получится восхитительный оттенок утренней морской воды.

Важно: растворять всё это надо в нежнейшем шёлке. У нас принято осенний сезон у моря называть «бархатным», но это не так. Бархат груб и холоден.

Нужен именно шёлк, тончайший натуральный шёлк, нежно скользящий, обволакивающий, холодящий в полуденный зной, и согревающий в вечернюю прохладу.

Велик соблазн окунуться во всё это великолепие нагишом.

Казалось бы, что там того купальника: две полоски ткани, невесомой и пёстрой.

Но их отсутствие полностью изменяет ощущение водного пространства, и себя – как неотделимую часть его.

Ничто не должно становиться преградой между тобой и морем.

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Одесский дневник. Сентябрь'»

Елена ДУБРОВИНА. «В часы ночные страшной пустоты…» Татьяна Штильман (1904-1984)

Татьяна Владимировна Штильман (Мандельштам-Гатинская)Татьяна Владимировна Штильман (Мандельштам-Гатинская) – поэтесса первой волны эмиграции, незаслуженно забыта современниками так же, как и ее брат, поэт и литературный критик Юрий Владимирович Мандельштам, погибший в 1943 году в Польше, в одном из подразделений немецкого лагеря Освенцим.

Биография Татьяны Штильман была похожа на биографии многих беженцев из русской пореволюционной России. Татьяна родилась в Киеве в 1904 году в семье секретаря правления Соединенного банка, Владимира Арнольдовича Мандельштама (1872, Могилев – 1960, Париж). Род Мандельштамов считался древним. В роду были выдающиеся поэты: Рахель (1), Осип Мандельштам, Юрий Мандельштам и Роальд Мандельштам (2). Один из членов семьи составил генеалогическое древо с ХI века и выяснил, что они – потомки РАШИ (Рабби Шломо Ицхак). Он был  величайшим интерпретатором Талмуда и писаний Царя Давида. Легенда семьи рассказана во вступительной статье Ури Мильштейна к книге известной еврейской поэтессы русского происхождения, Рахель.

                Из Киева семья переехала в Москву, где и прошло детство Татьяны. Однако русская революция изменила всё в жизни семьи Мандельштамов. Оставаться в послереволюционной России становится опасно. Надо было любыми путями уезжать из страны. Наконец, в 1920 году семья покидают  Россию навсегда. Юрию было тогда 12 лет, Татьяне – 16.  Об отъезде подробностей не сохранилось.

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА. «В часы ночные страшной пустоты…» Татьяна Штильман (1904-1984)'»