RSS RSS

Людмила ШАРГА. Елена Гассий: "Море волнуется в нас…"

Елена ГАССИЙ родилась в Одессе 2 мая 1959 года. Училась в одесской школе №27.

Некоторое время работала младшим библиотекарем в Одесской Государственной научной библиотеке им. Горького. С детства, находясь в семейной атмосфере писателей и литераторов, писала стихи и прекрасно рисовала. Её родные дяди – братья отца – Измаил Гордон, Владимир Гордон, Михаил Гордон, Гарри Гордон  – писатели,  известны не только в Одессе, но и далеко за её пределами. Стихи Елены были опубликованы в сборнике «Вольный город» (Одесса. Издательство «Маяк»,1991г.), вместе со стихами студийцев «Круга». В 1980-е годы эту литературную студию  вёл Юрий Михайлик. В неё входили  одесские поэты и прозаики Рита Бальмина, Бодылев Валерий, Верникова Белла,  Вершинин Лев,  Галушко Андрей,  Анатолий Гланц и многие другие.

 

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Елена Гассий: "Море волнуется в нас…"'»

Людмила ШАРГА. Летний дневник

Возвращение из детства

 

Когда именно появилась на склонах камышовая “рощица”, сказать не могу.
Столько лет и зим хожу мимо, и почти не обращаю внимания, что там, по обе стороны тропинки, ведущей к морю, настолько всё привычно.
Заросли акации, шелковицы, софоры.
Небольшую полянку отвоевал чертополох, и как раз сейчас полянка цветёт нежно и волнующе, и на душе от этого цветения то лилово, то сиренево.

Пройдёт совсем немного времени, сиреневое и лиловое поблёкнет, спрячется в серебристое и улетит.
Чуть ниже какой-то кустарник, и там –  в гуще –  подросший сорочий выводок учится летать. Крик и писк стоит на всю округу.
И вдруг камыш. Очерет. Высокий, густой, говорящий с ветром и облаками о чём-то родном, с детства знакомом, и птица в зарослях не то кричит, не то трещит, не то поёт.
Минут пять стою, не шелохнувшись, и вот она –  очеретянка, камышовка, серенькая с пёстрой спинкой, на воробья похожа. Её так и называют иногда: камышовый воробей.
Всё правильно. Раз очерет, он же камыш, значит и птица в нём водится камышовка.
Только откуда бы взяться камышовой рощице на морском побережье?
Или стою я сейчас не на морском берегу, а на пологом берегу солнечной речки Вельи из детства.
За речкой   молодой сосновый бор.
За моей спиной – яр, охристый песчаный,  весь испещрённый чёрными точками.

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Летний дневник'»

Илья РЕЙДЕРМАН. Башенка с часами

* * *

 

Великий поэт эпохи

в которой великих нет.

Все пишут и все неплохи,

всех уравнял интернет.

Пиши себе втихомолку,

надеясь на высший суд.

Пусть ищут, как в стоге иголку,

при жизни – вряд ли найдут.

Из плена времени выйдя,

теряя зренье и слух,

теперь он, как дух, – невидим.

А если видим – не дух!

Теперь он знает о чуде

и полон уже иным.

 …Высокая жажда сути, –

огонь, в котором сгорим.

24.12.17.

 

              

* * *

 

Идёт волна землетрясенья.

Так вот финал всех наших драм?

И нет спасенья, нет спасенья…

Но если рушится и храм?

Быть может, рушимся и сами,

поря обыденную чушь.

Земля шатается под нами.

Прочны ль устои наших душ?

Обломки высятся горой.

И только башенка с часами

одна стоит под небесами.

Часы идут. В безумной драме

лишь время – истинный герой.

30.10.16.

 

             

* * *

 

Колёса трамвая гремят ещё.

Тот же маршрут – прямой.

Между тюрьмой и кладбищем.

Между кладбищем и тюрьмой.

С одной стороны несвобода,

вечный покой – с другой.

Искры летят с небосвода

под трамвайной дугой.

Зеку, выходит, зеково,

покойнику – исполать?

Благословлять нам некого.

Некого проклинать.

Где мы? И что за местность?

Стена. И ещё стена.

Уносимся в неизвестность,

теряя в пути имена.

Словно бы мы в астрале.

О, не гляди в окно!

Австрия ли, Австралия

– не всё ли уже равно?

Опять трамвай заблудился

в безвыходности времён.

Тот, кто в трамвае родился,

не знает, зачем рождён.

… Между неволей и смертью…

Что же тут выбирать?

Выпало жить в лихолетье –

вот и попробуй не врать.

С одной стороны – несвобода,

вечный покой – с другой.

Искры летят с небосвода

под трамвайной дугой.

 24.10.17.

 

                 

* * *

 

Люди влипли в свою эпоху,

словно в липкую ленту мухи.

Оставляю вас там со вздохом,

старики мои и старухи.

В нашем страшном прекрасном прошлом…

Уж, простите, что я не с вами.

В дне сегодняшнем, умном и пошлом,

скрежещу от гнева зубами.

Собеседники мои – тени,

их слова не кажутся ложью.

И блуждаю меж поколений,

в безвременье и бездорожье.

В этом времени, что не время,

между прошлым и будущим, – между,

я тащу на горбу своём бремя

не сбывающейся надежды.

19.05.17

 

          

* * *

 

Не знаешь ты, в жизни ещё новичок,

пока не затронут утратой, –

о том, как в страданье круглится зрачок,

как жить с непосильною правдой…

Поймёшь в напряжении рвущихся жил:

реальность – не кокон, в котором ты жил.

Увидишь без боли, без мысли

клочок приоткрывшейся выси?

Неужто какой-то бессмысленный вздор

скрывал от нас мира безмерный простор?

Жить в космосе духа – так вольно!

Хоть трудно. И горько. И больно.

13.07.17.

 

                

* * *

 

Ну а душа – дичает,

если идёт война,

если не получает

меры любви сполна.

Ну а душа дичает.

Чувства ее просты.

Жизни не замечает.

Не ведает красоты.

Ну а душа – дичает,

вся – в синяках обид.

Спросишь – не отвечает.

Прячет глаза. Молчит.

16.02.17.

  

 

        Море на рассвете

 

                   1.

Мертвое море – соль тяжела.

Чёрное море – живое.

Жизнь, что зачем-то сюда привела,

жизнь твоя – снова с тобою.

Мёртвое вряд ли станет живым.

Ну а живое – смертно.

Вот почему мы так жадно глядим

в этот простор предрассветный.

Тьма – и уже возникающий свет.

Море и небо. Свобода.

…Неуловимой жизни портрет

пишет художник-природа.

 

               2.

 

Море волнуется два,

море волнуется три.

И, забывая слова,

остановись и замри.

Ошеломляющий дар –

зов бесконечности – даль,

оклик пространства, удар,

моря хмурая сталь.

Ибо и ты из границ

вышел обыденных. Вот

в дымке предутренней птиц

неутомимый полёт.

20.10.17.

 

 

Наталия КРАВЧЕНКО. Марина Цветаева и её адресаты. Продолжение.

Продолжение. Части 1 и 2

* * *

Поскольку нельзя объять необъятного, какие-то адресаты Марины неизбежно останутся за рамками этого текста. Назову их хотя бы вкратце.

        

Это Маврикий Минц, муж сестры Цветаевой, Анастасии, которому адресовано знаменитое «Мне нравится, что Вы больны не мной…», ставшее широко известным благодаря фильму “Ирония судьбы”.

Это Эллис (Лев Кобылинский)  поэт, переводчик, теоретик символизма, христианский философ и историк литературы, который больше известен сегодня как учитель и первый литературный вдохновитель сестер Цветаевых. Марина прозвала его Чародеем.

Читать дальше 'Наталия КРАВЧЕНКО. Марина Цветаева и её адресаты. Продолжение.'»

Владислав КИТИК. Визитка двух веков

Визитка двух веков – одесские дворы,

То молчаливы, то сварливы…

Но  – добры!

И мой пристроился у кромки тротуара

Чуть сбоку, чуть с припёку от базара,

Как серый ослик у ядреного овса.

А время движется, меняя адреса,

Его синоним – жизнь.

                                         Под ветром заоконным

Не переспорит твердолобости бетона

Ракушечник, имея мягкий нрав.

Еще стоят, носы щербатые задрав,

Мои дворы,

                     хранят преданья и скворечни.

Но даже, что любимо, то не вечно.

 

Читать дальше 'Владислав КИТИК. Визитка двух веков'»

Александр ШИРОБОКОВ. Букет. Рассказ

        В жаркий солнечный день на первом этаже старинного  деревянного дома на улице Ворошилова в Куйбышеве царила суета.  Была середина июля, и ожидался приезд моей мамы из Ленинграда. Я же был доставлен к бабушке с дедушкой  из Северной столицы ещё в самом начале лета, получив перед этим табель с годовыми отметками за пятый класс и замечанием по поведению. 

Первый этаж гудел, как встревоженный улей. Моя бабушка с дочкой – тётей Ирой, приехавшей с мужем в родовое гнездо из соседней Сызрани,  пекли беляши и пироги с вишней.  Жена младшего бабушкина сына, моего дяди Саши, была на подхвате. Сам же дядя Саша вместе с мужем тёти Иры мыл во дворе свой Москвич 401 для встречи моей мамы на вокзале. Дяди постоянно требовали новых тряпок, отвлекая стряпух. Несколько мелких детей, моих младших двоюродных братьев и сестёр, крутились под ногами у взрослых. Я тоже хаотично перемещался, но делал это более степенно. Дедушка Петя, большой шутник и балагур, мастер на все руки, сидел у окна и комментировал происходящее. Про моего деда можно долго рассказывать. Хотя бы про то, как он прогорел до революции со своей мельницей или про то, как он в купе поезда  Санкт- Петербург – Москва выиграл в преферанс у купцов сумасшедшие по тем временам пятьдесят рублей. Купцы играли по пятачку за вист. А в картёжной компании у деда по пятачку называли ставку пять сотых копейки. Вот дед и сел играть. Потом, правда, ужаснулся. Корова стоила три рубля… А ещё,  дед работал до революции мастеровым на  Путиловском заводе и каким-то чудом попал в полицейские  списки участников революции 905 года. При советской власти уже после Отечественной войны эти списки раскопали в архивах,  и из Москвы прибыл художник рисовать портрет деда для музея Революции. Дед хохотал. Он был всю жизнь беспартийным и ненавидел любую власть. Особенно советскую. А портрет в музее повесили…

Читать дальше 'Александр ШИРОБОКОВ. Букет. Рассказ'»

Виктор ЕСИПОВ. Момент истины

Последней радостью Валерия Яковлевича был садовый участок в восемь соток, неподалеку от Дорохова. С нетерпением ожидал он каждый год наступления дачного сезона. Жена умерла двенадцать лет назад, друзей почти не осталось, сын женился и жил в Питере. Ему одному приходилось и косить траву, и поддерживать клумбу с цветами, и ставить подпорки под провисавшие до земли под тяжестью яблок ветви старых яблонь. Такой урожай случался, правда, лишь раз в два года. Но и в неурожайный год забот хватало.

Неказистый домик с облезшей на тесе краской был еще крепок, но крылечко совсем разваливалось, да тут еще стала подтекать крыша. И все-таки Валерий Яковлевич отдыхал здесь душой от столичной суматохи и грохота.

– Вот достать бы где-нибудь немного деньжат на ремонт дома, тогда бы вообще все было прекрасно, – размышлял иногда наш герой, сидя на ступеньке своего крылечка в лучах закатного солнца. Денег ждать было неоткуда, а пенсии едва хватало на жизнь.

Читать дальше 'Виктор ЕСИПОВ. Момент истины'»

Фёдор ОШЕВНЕВ. Любовь и пирожки и другие миниатюры

 Любовь и пирожки

 

В средней группе детсада началось предобеденное игровое время. Однако Толя нынче забавами пренебрег, с серьезным видом подошел к воспитательнице.

– Марина Георгиевна, нам надо поговорить.

– Надо так надо, – согласилась та, умудренная долгим садиковым опытом.

Пятилетний мальчик и пятидесятилетняя женщина отошли в уголок игрового зала, уселись на стульчики.

– Марина Георгиевна, как вы живете? – для почина осведомился Толя.

– Да в общем-то не жалуюсь… – несколько удивилась воспитательница.

– Но вы ведь одна, без мужа тяжело…

(Два года назад женщина овдовела.)

– Справляюсь потихоньку. Если что, так дети помогают, они уже взрослые.

– А давайте я на вас женюсь, – предложил Толя. – Будете под моей защитой.

– Тебе пока о свадьбе рано думать, – стала втолковывать сюрпризно присватавшемуся воспитательница. – Сначала надо в школе отучиться, потом в институте, затем работать начать. А вот дальше впору и невесту присматривать. Только, конечно, ровесницу. Я же для тебя слишком старая.

– Не слишком! – запротестовал мальчик. – В самый раз подходите. Поженимся – сразу к нам переедете. В зале никто не спит, там и поселитесь. Вместе в садик ходить будем, гулять и играть по вечерам. А еще вы такие вкусные пирожки  печете! С творогом. Я запомнил, когда на новогодний утренник приносили. Мою маму тоже научите, а то у нее они какие-то деревянистые получаются…

– Но я же некрасивая! – продолжала отнекиваться женщина. – Посмотри на меня: седая, лицо в морщинках, поблекло всё.

– Так я вам помогу, чтоб опять красивой стать, – уверенно заявил мальчик. – Сразу помолодеете!

И достал из кармана штанишек матовую баночку с черной крышкой. Внутри оказались сухие остатки розово-коричневых румян. 

– Кисточку сами найдете, – подсказал «жених». И подытожил: – А пирожки я   ну очень люблю! И с творогом, и с мясом, и с орехами…

Читать дальше 'Фёдор ОШЕВНЕВ. Любовь и пирожки и другие миниатюры'»

Галина КЛИМОВА. Туфли

 

Виной всему, конечно, были туфли.

Надо же, высмотрела их на чердаке, в  корзине среди  дырявых галош, облысевших фетровых тапок, ботиков «прощай, молодость», сандалий, похожих на заплесневелые сухари,  и еще не пойми каких обносков, давно потерявших название и какое либо практическое значение.

Зачем полезла в  корзину? Теперь не важно. Главное, нашла туфли. Прямо-таки напала на них, выхватив из кучи, прилепилась взглядом и обмерла: без сомнений, французские, на высоченном каблуке, замшевые, с такой изящно изогнутой колодкой, что в профиль напоминали пару черных лебедей. Была в них какая-то тайна: туфли из жизни, пахнущей дорогими духами и любовными романами. Откуда они  здесь, на бабушкином чердаке, в стенах, увешанных сухими крапивными вениками, чтобы зимой добавлять курам в ячневую кашу как зеленые витамины, от чего яичный желток становился полноценным зрелым солнцем. На чердаке доживали свой век  старые чемоданы с ржавыми замками, санки с плетеной спинкой и пара продавленных раскладушек,  на полках – банки, большие бутыли для браги, керосиновая лампа и часы фирмы «Мозеръ» без стрелок.

Читать дальше 'Галина КЛИМОВА. Туфли'»

Борис ЖЕРЕБЧУК. Уроки воспитания

Строгих правил родители мои очень ценили порядок в доме и даже любовь к внукам не могла поколебать их убежденности. Бабушка ходила с моим племянником Сережей по квартире и наставляла:

– Дедушкины бумаги трогать нельзя! Бабушкину посуду трогать нельзя! Дядины книги трогать нельзя! Повтори, Сенёня.

И тот послушно повторял. Ему это даже нравилось. Когда через полтора года у Сережи появился двоюродный брат, а по совместительству мой сын, история повторилась.

Рюша попервоначалу с возрастающим удивлением внимал, а потом внезапно прокричал:

– Низ-зя, низ-зя, низ-зя, низ-зя! – и захохотал.

– Ты с ним еще наплачешься, – предсказала мать.

Но я его понял. Имея в запасе слов, – всего ничего, – каково ему было выразить свой протест против тотального контроля?

 

* * * *

Спустя некоторое время мне пришлось единолично воспитывать своего первенца. Мальчонка, в отличие от меня, был симпатягой, и ожидаемо вызывал восторги окружающих. Все наперебой угощали его конфетами, яблоками, прочими деликатесами. Но отцом я был строгим. После каждого дара выговаривал ему:

– Что надо сказать?

Он схватывал на лету:

– Спасибо!

Вот, радовался я, в будущего сознательного и воспитанного гражданина вырастает! Смущало только, что без моего напоминания, никакой ответной благодарности от него не дождаться. Ну, что ты скажешь!

Помог случай. Если помог…

Помню, угостили его раз чем-то. Я, выдерживая характер, жду, глядя на него. Он – на меня. Угостившая его старушка на нас обоих. Молчание прервал мой малыш, обратившись ко мне:

– Что надо спросить?!

Я спохватился:

– Что надо сказать?

И далее, как говорится, по тексту.

 

 

* * * *

 

В другой раз, собираясь погулять, я как-то упустил из вида, что он воспринимает слова буквально. Что греха таить, сам к тому его приучал, уделяя преувеличенное значение точному смыслу и однозначности.

– Давай, – говорю, – Рюша, быстренько пописай на дорожку и мы пойдем.

Он моментально окропил ковровую дорожку и с готовностью посмотрел на меня.

По самую сию пору не знаю, был ли в том коварный умысел проучить меня, или  он преуспел в моих уроках настолько, что сам смог давать их мне.

 

 

* * * *

 

После того, как мы посмотрели фильм «Седьмое путешествие Синдбада», он извел меня просьбами почитать ему «1001 ночь». Само собою, о путешествиях Синдбада-морехода. Стоило мне дойти до того места, где у Синдбада умерла жена, и согласно обычаям той страны, следовало похоронить их вместе, как он заволновался:

– А что, Синдбада живого похоронят?

– Как видишь.

– И он останется под землей?

– Ну да. Давай читать дальше.

– Я не хочу, чтобы его хоронили.

– Но так написано в книге. Не вырубишь топором!

Пошел жаловаться к бабушке.

– Зачем ты ему это читаешь?!

Досталось и мне. Будто я написал.

– Я-то тут при чем?

– Идите выясняйте с дедушкой.

Пошли по инстанции.

– Ты, Рустам, не волнуйся, – сказал строгий дедушка. – Сейчас мы разберемся.

– Но Синдбада похоронили вместе с женой? – не унимался малыш.

– Это же сказка.

– Ну и что? Значит, неправда?

– Ты, что же, жениться собрался? И теперь боишься, что с тобою так же, как с Синдбадом поступят?

Рустам потупился и упрямо спросил:

– Что, неправда?

Дедушка ответил со всей большевистской прямотой:

– Сейчас в стране идет перестройка. Восстанавливаются ленинские партийные нормы. Все родимые пятна и пережитки прошлого изживаются. Возврат к прежнему невозможен.

Дедовский авторитет сработал. И сын успокоился.

 

 

* * * *

 

Вышли на воздух. Все лучше, чем дома сидеть, на книжные вопросы отвечать. Мороженое, лимонад, качели-карусели.

– Ну, все. Домой!

– Нет, еще!

– Сколько же можно? Мы устали.

– Это ты устал. А я еще хочу.

– Вот вырастешь, женишься, родится у тебя сынишка. И замучает тебя вопросами да прогулками! – пригрозил я.

 Смотрит на меня хитро:

 – Я и сам рожать не буду и жене своей накажу, чтоб не рожала!

– Откуда что у тебя берется?!

Но последнее слово осталось за ним:

– Ты думаешь, я еще маленький? Смотри!

Скинул с головы панамку, шваркнул на землю, и давай ее топтать!

 

 

* * * *

 

Прошло много лет. Я по-прежнему благополучно прозябаю в отцах. Терпеливо с нетерпением жду, когда подойдет моя очередь в дедовский waiting list. Хотя по возрасту и семейной выслуге лет мог бы претендовать… А у Сергея уже двое детей и сестра моя ходит в бабушках. Поторапливайся, Рустам!

 

 

 

 

Людмила ШАРГА. Читается август

 

Человек человеку – яблоко.

Не спеши

расставаться с родимым садом в преддверии осени,

где на ветке два наших яблока – две души,

где бросает  безжалостно  северный ветер оземь их.

И одно другому пытается прошептать:

Не спеши, не падай… 

Успенья дождись, пожалуйста.

Коли выпало жить и в осень с тобой упасть,

то ни слёз не надо, ни жизни, ни глупой жалости.

Не спеши. Сгоревшее лето идёт ко дну –

в предстояние осени.

Близятся дни ненастные.

Были яблоки  – скажут –  и умерли в ночь одну.

Были яблоки    долго –  и были счастливы.

Человек человеку  – яблоко, свет и боль.

Только чтобы усвоить нехитрое это правило,

то разводит меня судьба, то сводит с тобой

в том саду, где старая яблоня свет оставила.

На него наши яблоки-души ещё летят,

на восток –  к восходу,

где станет печаль легка.

Человек человеку свет и, конечно – сад.

Человек человеку боль – и, конечно – яблоко.

 

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Читается август'»

Александр НОСКОВ. «Есть в странных механизмах тайна…»

Поздняя осень

На прекрасный пример бескорыстья
Поглядеть по тропинке иду –
Золотые шикарные листья
В поселковом холодном пруду.

Глуповатые мысли о смерти
Осень тут же дает мне взаймы.
В тихом омуте мокрые черти
Ожидают прихода зимы…

Читать дальше 'Александр НОСКОВ. «Есть в странных механизмах тайна…»'»

Александр Кирнос. Царь Давид. Венок сонетов

 

1.

Да, скоро вечер и полдневный зной
Уже не дарит силы и надежду,
Подай мне знак, поговори со мной.
Пока навеки не сомкнулись вежды.

С Тобою стрелы, грохот колесниц,
Мне безразличны, я не ведал страха,
Не усомнился и не падал ниц,
Идя на бой с гигантом Голиафом.

В сражениях бесчисленных не раз
Погибнуть мог,  но был ведом Тобою.
И знаю каждый день и каждый час,
Что Ты один лишь властен над судьбою.

Но как постигнуть то, что мне незримо
На выжженных холмах Иерусалима.

Читать дальше 'Александр Кирнос. Царь Давид. Венок сонетов'»

Мария БУШУЕВА. Ольга Бешенковская

Ольга Бешенковская«Вся нелепость бессмертия — в том, Что оно после смерти приходит…», — написала Ольга Бешенковская. Горькие слова.

Умерла она от болезни легких,  многие увидели причину болезни в ее курении: курила Бешенковская много. Однако вдова Чан Кайши Мэйлин Сун тоже курила много, причем  крепкий «Camel» и прожила 106 лет.

Исток любой болезни— загнанная в подсознание психологическая причина. Исток может засохнуть, если причина была слабой, но может стать мощным потоком, в который вольются, усиливая его, и  причины материальные.  Когда речь идет о поэте, психологический источник болезни — еще более важен,  именно он — определяющий. Болезнь легких  может свидетельствовать о том, что поэт  задыхается в затхлой, чужой или лживой  атмосфере социума…..

А Ольга Бешенковская без сомнений была поэтом.  Не только потому, что писала стихи,  которые многие замечали, отмечали, цитировали,  любили, но и по главному сценарию жизни.

Для русских поэтесс готовые сценарии предоставили Ахматова и Цветаева.

Читать дальше 'Мария БУШУЕВА. Ольга Бешенковская'»

Евгений Чириков (мл.). Писатель серебряного века Е.Н. Чириков

 И.Е.Репин. Портрет писателя Е.Н.Чирикова. 1906 г

И.Е.Репин. Портрет писателя Е.Н.Чирикова. 1906 г

На родине писателя Евгения Николаевича Чирикова советское литературоведение долгое время замалчивало его имя. Прошло долгих 60 лет со дня его смерти в Праге, когда началось возвращение творчества забытого писателя на родину.

Имя Евгения Николаевича Чирикова (1864—1932), неизвестное большинству современных читателей, было чрезвычайно популярно в конце XIX – начале XX века. Произведения писателя с интересом читали в кругах демократической интеллигенции как в российской столице и провинции, так позже и в эмиграции. Его пьесы шли на сценах многих театров, в том числе в Московском Художественном театре, а некоторые из них с успехом ставились и за границей.

Е. Н. Чириков родился 24 июля (5 августа) 1864 года в Казани, в семье безземельного дворянина. Отец писателя — офицер в отставке, служил становым и помощником исправника в различных уездах Казанской и Симбирской губерний. Детство будущего писателя прошло в селах и уездных городах Поволжья, а товарищами его детских игр часто были крестьянские ребятишки. Впоследствии Е.Н. Чириков вспоминал, что первыми его воспитателями, педагогами и наставниками были Волга, улица и общение с детворой всех классов и сословий, которые и дали ему «первые уроки равноправия и пренебрежения к узким рамкам сословности». 

Читать дальше 'Евгений Чириков (мл.). Писатель серебряного века Е.Н. Чириков'»

Михаил Ковсан. Не было бы счастья…

Стихи я не любил. Гармония звуков и слов была мне чужда. В десять лет занимало другое. Читал я не много. Учить читать до школы не рекомендовалось. В школу пошел семи с чем-то лет, так что читательский опыт был у меня не велик. В доме книг было мало. Родительские исчезли, в военных печках сгорев. Ближе всего мне был футбол, интерес к которому с некоторого времени подогревался близостью к святому святых.

Не было бы счастья, только на дом, в котором мы жили, полезла, взбеленившись от скуки, гора. Больше полувека прошло. Дом стоит и сейчас. Гора и поныне на месте. Но тогда власти, напуганные страшной бедой, в которой сами были повинны, всполошились, задергались, согнали милицию и пожарных, и лично сам прокурор одного из центральных районов, в расположении которого дом находился, долго отца уговаривал добровольно переселиться черти куда на короткое время — в первом же доме, который сдадут, вам предоставят квартиру.

Читать дальше 'Михаил Ковсан. Не было бы счастья…'»

Анна Немеровская. Немного мистики на палитре

Среди периодических изданий нашей бывшей родины больше всех я любила журнал «Огонек», даже больше, чем любимый всеми девочками «Советский экран». За что?  За картинки…

В некоторых элитных домах на стенах висели картины художников, знаменитых или не слишком, оригиналы или копии. А в жилищах простых советских людей висели на стенах аккуратно вырезанные из журналов (чаще всего из упомянутого «Огонька») иллюстрации знаменитых картин.  Особой популярностью пользовались «Три богатыря» В.М. Васнецова, «Портрет незнакомки» И.Н. Крамского, «Садко» И.Е. Репина. Простой народ тоже стремился к искусству и, воистину, не ведал, что творил, так как некоторые картины обладали магическим свойтством… Вспомним истории с полотнами Репина. Многие называли его мистическим художником.

 

Читать дальше 'Анна Немеровская. Немного мистики на палитре'»

Елена ДУБРОВИНА. Портрет в овальной раме. Отрывок из романа (продолжение)

Начало можно читать в прошлом номере

Глава пятая

Оккупация Невеля

 

15 июля  1941 года немецкая армия вошла в Невель. Весь горизонт был охвачен пламенем. Фашистские танки, машины и мотоциклы, покрытые толстым слоем пыли и гари, двигались по Витебскому проспекту, центральной улице города, сея страх и панику среди его жителей. Вражеские самолеты, как зловещие птицы, раскинули над Невелем свои черные крылья, оставляя за собою смерть на каждой улице когда-то тихого и мирного городка. Главная площадь опустела – горе и разрушения притаились за каждым углом. И хотя все жители были взволнованы последними новостями, люди прятались по домам, надеясь на чудо. Однако чудо не произошло, и город в ужасе замер, притаился. Захватчики уже разрушали все, что попадалось на пути. Будто тяжелые цепи сковали души жителей, страх порабощал сердца и умы растерянных от горя людей, стараясь сломать их дух, их веру, их будущее.

Женщины и дети наблюдали из окон, как проходили мимо них немецкие солдаты. Они видели их застывшие, серые от пыли лица, их зеленую униформу, оружие, готовое стрелять в безвинных жителей. Они уже наслышались о бесчеловечной жестокости фашистов, поджогах, горящих домах, о тысячи выросших на их пути могил, об уничтожении еврейского населения, включая женщин и детей.

     Вскоре после вторжения немцев город был охвачен пожарами: церкви, синагоги, словно карточные домики, рушились на мостовые, а искры огня взлетали высоко в чистое июльское небо.

В первый же день оккупации немцы взяли заложниками 30 красноармейцев. Во дворе дома №58 на Витебском проспекте они устроили массовое убийство заключенных. Тела убитых бросали в вырытую яму и забрасывали грязью.

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА. Портрет в овальной раме. Отрывок из романа (продолжение)'»

Дмитрий МУРЗИН. Звено

Всё смешалось в миксере Облонских,
Перед тем, как вырубили свет
И спустили прошлое в клозет.
Нам казалось рынок – это просто.

Но ещё в начале девяностых
Человечек-горемыковед
Прикупил себе абонемент
На кончину круглой или плоской.

И пробившись кое-как в партер,
Морщась от литавры и софитов
Он считает раненых, убитых…

Кто-то ему сунул револьвер…

Нежно пахнет кровью дольче вита.
Человечьей кровью, ясен хер.

 

* * *

Какое сильное звено,
Но – выпавшее из цепочки…
Уменье свыше нам дано –
Как пропадать поодиночке.

По одному нас ловит стая:
Поддых – ага, по морде – хрясь,
Как бы резвяся и играя,
Но не играя, не резвясь.

 

* * *

Тяжела атлетика Мономаха,
Асинхронно плаванье, квёл футбол
Проигравшего ожидает плаха
Победителю достаётся кол.

Выпьем за победу, да где же кружка,
И, по ходу, нечего наливать…
Коротка дистанция, как кольчужка,
А мы ещё не начали запрягать…

 

* * *

Корейского пройдоху Пашу Ли
(таких в России более чем много)
Почти не называли по фами-
Ли-и, а звали просто Слогом.

 Хлебнув лишок креплёного вина
Шатался как-то Паша у вокзала.
Цыганку встретил с картами, она
Ему, конечно, правду нагадала,

 И выпадал ему казённый дом,
И ближний свет, и дальняя дорога…
Потом случилась кража, с кражей – взлом.
Поймали и закрыли Пашу Слога,

И получил он безусловный срок.
Английский учит, шутит понемногу:
Что раньше де, он был открытый Слог,
Ну а теперь он стал закрытым Слогом…

     

* * *

Жизнь началась, как положено, в три утра,
Сердце заныло (сердце – известный нытик),
Поиск таблетки, смысла, воды, добра…
Снова прилечь, затихнуть, выключить бра…
Жизнь – лженаука, мой неумелый гитик.

Каяться, маяться, перебирать слова,
Праздновать труса траченным валидолом…
Сдрейфив насчет «пройдут Азорские острова»,
После сорваться на торжество шутовства:
Выжечь больное сердце дурным глаголом.

 

* * *

то вы про фивы то вы про фермопилы
мне бы не спартанцев мне б уже триста грамм
как бы сейчас вы неотразимы были
если б хотя б агдам

я вам о градусах вы же мне про промилле
вот и проходит жизнь как прошла весна
как вы чудесны как вы бы прекрасны были
если бы не она
не извилина

 

* * *

Страховка, ссуда, ипотека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала
Всё снова точно также будет:
Ночь, ледяная рябь канала,
Страховка, ипотека, ссуда.

 

* * *

Скоро сказочка скажется,
Только делу – каюк.
Узелочек развяжется
И клубочек – на юг.
Но богатство несметные
Разбазарят вотще
Василиса Бессмертная
И Прекрасный Кащей.

 

* * *

Пусть будет каждому по судьбе.
У вас – золотой аи,
А я промолчу и открою себе
Солёные валуи.

Кому-то кто-то послал ананас –
Что же – рябчиков жуй.
Нет зависти в сердце покуда у нас,
Есть солёный валуй.

Кому-то – свеженькие сморчки,
Кому-то – песня без слов,
А я поправляю свои очки,
Среди своих валуев.

Пусть кто-то держится за дзюдо,
Но буду держаться я,
До самой последней рюмочки, до
Последнего валуя.

 

 

Евгения Баранова. Лайки в воздухе

Вот так и проплыву тебя во сне,
как вздох над нет, как статую на дне,
как вытертую в табеле отметку.
Звенит крылом комарик-звездочёт,
густая кровь сквозь сумерки течёт
и капает с небес на табуретку.

Мы никогда не будем – “я проспал!” –
терять такси на аэровокзал
и по-французски спрашивать прохожих.
Мы никогда не будем спать вдвоём.
Глядит лицо на новый водоём,
на хлопок, на синтетику, на кожу.

Не завтракать расплавленной лапшой,
не спрашивать кота, куда он шёл,
не радоваться музыке знакомой…
Тебе не слышно, слышно только мне,
как комары целуются в окне,
как жалуется муж на насекомых.

Читать дальше 'Евгения Баранова. Лайки в воздухе'»

Елена ДУБРОВИНА. Памяти поэтессы Валентины Синкевич

Валентина Алексеевна Синкевич           25 июня 2018 года скончалась поэтесса второй волны эмиграции Валентина Алексеевна Синкевич, не дожив до своего 92-летия всего 3 месяца. Последние дни здоровье стало ее покидать, но память оставалась молодой. Она еще писала до последнего дня, и только поставив точку на последней статье для своего нового сборника воспоминаний, она сдалась стоящей за ее спиной смерти. Мы познакомились в 1981 году, случайно разговорившись в библиотеке Пенсильванского университета у полки с русскими эмигрантскими журналами. Так началась наша долголетняя дружба, которая продолжалась всю нашу творческую жизнь. В прошлом я написала несколько рецензий на сборники стихов Валентины Алексеевны. Одна из статей была посвящена ее семидесятилетию. В свои 70, она выглядела на 40 и была еще в полном расцвете творческих сил. Такой пусть она и останется в нашей памяти – молодой, красивой, жизнерадостной, горящей изнутри творческим, поэтическим пламенем, доброй, отзывчивой и чуткой к бедам других. В 1996 году я писала: «Среди оставшихся достойное место займет поэзия В. Синкевич». Так оно и случилось. Статьи, посвященные Валентине Алексеевне Синкевич, остаются актуальными и сейчас. 

 

«Я ЧУЖБИННУЮ НОТУ ПОЮ…»

Читать дальше 'Елена ДУБРОВИНА. Памяти поэтессы Валентины Синкевич'»

Марина Кудимова. Малиновка над обрывом

 

      Думая о частотности имен в русской литературе, остановилась на Татьяне. Перебрала всех – от Татьяны Лариной до Татьяны Павловны Прутковой, героини романа Достоевского «Подросток» и от прачки Тани, которая так нравилась Герасиму из повести «Муму» до бунинской сероглазой горничной Тани. И пришла к заключению, что из носительниц этого прекрасного имени лично для меня «равнее других»Татьяна Марковна Бережкова – «бабушка» из самого непрочитанного романа XIXвека – «Обрыв».

Читать дальше 'Марина Кудимова. Малиновка над обрывом'»

Анна Михалевская. Тодосий

Посвящается моему дяде, погибшему в Великую Отечественную войну

 

 

Круговая порука рода. Вчера не сделал, сегодня не вспомнят. Сегодня не вспомнят и завтра сами не смогут сделать. Не из вредности и неумения, а будет некогда и незачем. Может, и некому.

 Стоит человек на сцене, он горд успехом —  получилось, свершилось, всего добился сам! Но кто посчитает опыт неудач всех тех стремившихся и не успевших, два шага не добежавших до сокровенного счастья, прерванных войнами, революциями, скитаниями по чужбине? Имен их не сочтешь, они — это ты и твое место в мире. Каждый по капле много сотен лет собирал тебе на приданое драгоценности своих неудавшихся жизней —  держи, это все, что у тебя есть! Не так уж много, но большего и не нужно.

Кажется, что время  движется  по прямой, но иногда оно замыкается в круг. Вчера прошел мимо любви — к женщине, к жизни, к истине — она встретится сегодня, а не примешь — постучится завтра к твоим детям, внукам, правнукам, и кто-то да откроет ей двери.

Читать дальше 'Анна Михалевская. Тодосий'»

Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. Страницы из фб-дневника

С марта веду страничку в фейсбуке, своеобразный дневник событий, встреч, выставок, книг. Вокруг этих записей разворачивается разговор, форум. Думаю, в какой-то мере они рассказывают о том, что происходит в культурной жизни Одессы.

 

28 июля

 

Как жаль, что вчера ночью вас не было с нами в Парке Шевченко, в Зеленом театре, где под затмение Луны Одесские поэты и прозаики читали свои новые рассказы и стихи. Тихо в это время над морем. Гулко звучат голоса, заполняя пространство. И главное были внимательные слушатели
Мне приятно было представлять студийцев “Зеленой лампы”, входящих, вошедших в литературу Повторяю их имена. Мне хотелось бы, чтоб их запоминали. Стихи читали Анна Малицкая, Слава Китик,Анна Стреминская, Майя Димерли,Влада Ильинская и Екатерина Чудненко. А прозу – Ира Фингерова,Яна Желток, Алексей Гладков, Елена Андрейчикова, Анна Михалевская, Анна Крстенко и Витя Бревис. Никого не смутило, что авторов 13. Налротив, в этом увидели залог успеха.

Меня спрашивали, какие книги искать на ярмарке. Не забудьте этих авторов, но могу уже поделиться результатами работы жюри ХХ11 Международного фестиваля “Зеленая волна”. Топ книгами фестиваля названы( в двух разных конкурсах) “Одесский Декамерон” Георгия Голубенко и изданную на трех языках, японском, украинском и русском книгу Нацумэ Сосэки “Десять ночей грез”( переводчики Майя Димерли и Анна Костенко). Лучшим прозаическим произведением – книга Сергея Рядченко “Безумцы”, лучшим поэтическим – книгу Анны Стреминской “Мария и Марфа”. В номинации “Одессика” награжден сборник рассказов Александра Бирштейна. За нестандартное решение отмечен роман-буриме “Не судите черных овец” авторов “Зеленой лампы”…

Читать дальше 'Евгений ГОЛУБОВСКИЙ. Страницы из фб-дневника'»

Владислава ИЛЬИНСКАЯ. Наливаясь памятью

IHTUS

сигареты вымывают кальций,
воздух переварен и ворсист.
время, искривляясь, режет пальцы
о пространства акварельный лист.
не мертвы лежат они, не живы,
извиваясь в бежевом песке…
как, скажи, попробовать наживу,
чтоб не очутиться на крючке?
будет тина упиваться пеной,
будут чайки дронами пасти,
вымывают волны постепенно
фосфор из божественной кости…
но по синусоиде нисана –
даже через пару тысяч лет –
все, что убивало и спасало,
непременно, обратится в свет.

Читать дальше 'Владислава ИЛЬИНСКАЯ. Наливаясь памятью'»

MENUMENU