RSS RSS

Елена АНДРЕЙЧИКОВА. Меланхолия и мясо

Изойду слюной, пока пожарим эти стейки. Мясо – вот, что собственно и мотивирует меня иногда проводить время с людьми. Оно сближает. Сегодня еще и пара важных временных и пространственных обстоятельств: бабье лето, выходной день, дача на берегу Днестра, три ряда созревших помидор сорта Черный принц. И то самое мясо. Свиная шея, купленная утром на Привозе у болтливой тетки-перекупщицы в выцветшей косынке, умело строящей из себя колхозницу, а на самом деле всю жизнь проживающей на Новосельского. Сто семьдесят гривень за килограмм – так нагло дорого. В том куске было килограмма три, не меньше, с тонкими прожилками, в меру жирное, розовое, свежее. При мысли о хорошем мясе я всегда улыбаюсь. А что еще в этом мире может по-настоящему радовать?

Читать дальше 'Елена АНДРЕЙЧИКОВА. Меланхолия и мясо'»

Евгений Голубовский. Странички из фб-дневника

2.1. Год Олега Соколова

Понимаю, что неправильно ставить большой текст в фейсбук. Удержался, не предложил его в первый день Нового года.

Но мне очень хочется, чтоб год столетия со дня рождения Олега Соколова, стал годом его памяти, его реального признания.

Очень много сделал этот художник, поэт, чтобы воскресить настоящую культуру

Познакомился я с Олегом Аркадьевичем Соколовым в 1956 году на вечере-диспуте

Одесском политехническом институте, в котором учился. В тот вечер я делал доклад об искусстве – от импрессионизма до кубофутуризма, сюрреализма, абстракционизма. Мое выступление с использованием репродукций длилось четыре часа (чем не Фидель Кастро). И было мне тогда 20 лет. В зале, среди нескольких сотен слушателей, были художники Олег Соколов, Юрий Егоров, Владимир Власов. Читать дальше 'Евгений Голубовский. Странички из фб-дневника'»

Александр ХИНТ. 8 х 8

1.

Если заново войти в галерею, где вокальная тема
и элегия одежды Гальяно, а не поступь Голема,
или тёплая хрустящая буханка,
прохладная крынка,
это тешит, но рассказывает мало о змее Лабиринта;
там, во славу гильотины прогресса, по углам не уловки,
а останки циркулярного процесса, слепые обломки
отражений, что когда-то обитали в тупиках миражей,
зеркала, отражения зеркал на зерка… отраже…

Читать дальше 'Александр ХИНТ. 8 х 8'»

Ирина ДУБРОВСКАЯ. Просто зима

– Что происходит на свете? – А просто зима.
Ю. Левитанский

– Просто зима, – напеваешь ты, – просто зима.
Разве бывает теперь, чтобы просто, без склоки,
Без разночтенья, смятенья, лукавства ума?
Просто зима и о ней – простодушные строки

Читать дальше 'Ирина ДУБРОВСКАЯ. Просто зима'»

Владимир Ильяшенко (1887—1970). Публикацию подготовил Вадим Крейд

Владимир Степанович Ильяшенко был первым из представителей первой волны эмиграции, обосновавшихся в Соединенных Штатах. Он родился в 1887 в имение Афанасьевка Екатеринославской губернии. Важная подробность его биографии: Ильяшенко был выпускником императорского Александровского лицея, того самого, где Пушкин «знал поэзию, веселость и покой». После окончания лицея Ильяшенко учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. Сти­хи он начал писать в студенческие годы. После окончания университета он получил служебное назначение в Вашингтон. Там его застала Февральская, затем и Октябрьская революция. Домой он решил не возвращаться. В 1920-е Владимир Степанович работал в эмигрантских организациях.

Читать дальше 'Владимир Ильяшенко (1887—1970). Публикацию подготовил Вадим Крейд'»

Наталья ЛЯСКОВСКАЯ. Бессмертники сквозь смерть произрастут. О поэзии Александра Хабарова

    Александр Хабаров — поэт государственного значения, поэт Российской Империи — той, где земная страна  срастается с небесной, без шва, без зазора; переливается одна в другой, одна в другую, сверкает слезами и радостями, скорбями падений и обновлениями духа, жестью и золотом (так названа одна из книг Хабарова). Страна эта и вокруг него, и внутри, в сердце поэта, вселенском сердце, вмещающем всё: и великие взлёты, и великие бездны мучительно  любимой  Родины, той единственной страны в мире, которой «нужен Бог». Он пишет: «мой голос тих в пучине ора» — неправда, этот неповторимый хрипловатый низкий голос, эту исповедальную, редкую по искренности и глубине поэзию расслышит всякий русский человек, в любом хоре пиитов, потому что «я плакал — значит тоже пел»! Потому что — «вот Родина моя — в полночном храме»…

Читать дальше 'Наталья ЛЯСКОВСКАЯ. Бессмертники сквозь смерть произрастут. О поэзии Александра Хабарова'»

Лев ГУРЕВИЧ. Наш современник Леонид Зорин

 

                                      Леонид Зорин

                                                     Леонид Зорин

 

Знаменитому острослову Эмилю Кроткому (Эммануилу Яковлевичу Герману) принадлежит следующий афоризм: «В день его девяностолетия сослуживцы поднесли ему вечное перо». Говоря о   писателе и драматурге  Леониде Генриховиче Зорине, которому в ноябре 2018 года исполнилось 94 года, а количество написанных им пьес, романов, повестей,  киносценариев, стихотворений превысило цифру 100, позволим себе внести в афоризм некоторые изменения. Не «В день его девяностолетия»,   а «в раннем детстве», и не «сослуживцы», а классики советской литературы − Максим Горький и Исаак Бабель.

Леонид Зорин  родился в  городе Баку в семье служащего Генриха Зальцмана. Будучи ещё ребёнком, Леонид начал писать стихотворения. Первая книга его стихов была издана,  когда мальчику исполнилось девять лет.

7 июня 1934 года в подмосковных Горках, на даче, когда-то принадлежащей промышленникам Морозовым, произошла личная встреча юного поэта с Максимом Горьким.

     

«Но самое невероятное чудо, определившее, как это выяснилось, всю жизнь, случилось, когда вопреки препятствиям и обстоятельствам все состоялось, нас известили: седьмого июня надо нам быть на Малой Никитской, оттуда отправимся в Горки к Горькому.

В назначенный день, в назначенный час, мы были в кабинете Крючкова .(ПётрПетрович Крючков − секретарь Горького)Он сообщил, что вместе с нами едет еще один человек.

Спутник явился почти мгновенно. Среднего роста, плотный, улыбчивый.

И сразу же представился:

— Бабель

Читать дальше 'Лев ГУРЕВИЧ. Наш современник Леонид Зорин'»

Ефим БЕРШИН. Точка опоры. К 100-летию Бориса Слуцкого

Борис_СлуцкийНачинаю то ли лекцию, то ли концерт. О поэтах Великой Отечественной. Включаю когановскую «Бригантину». Ребята слушают.

– Кто написал?

Молчание.

Идем дальше. Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Всеволод Багрицкий, Леонид Вилкомир, Юрий Левитанский, Семен Гудзенко, Ион Деген, Семен Липкин, Давид Самойлов, Борис Слуцкий…

О ком-то слышали, но не более. Потом подходят.

– Спасибо, – говорит мальчик лет примерно двадцати пяти. – Мы об этих поэтах вообще почти ничего не знали. Ни в школе, ни в институте нам о них так не рассказывали.

– Конечно, – добавляет другой. – Только День победы да День победы. Надоели со своим Днем победы, слышать невозможно.

Понимаю. Политики да чиновники все способны испоганить. Но все равно слова эти режут ухо. И что им ответить?

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН. Точка опоры. К 100-летию Бориса Слуцкого'»

Людмила ШАРГА. Из ниоткуда в никуда

Отхожу от окна, оставляя там серый февральский день, дождливый и ветреный.

Возвращаюсь через час – в зиму.

Дождь обернулся снегопадом, перетёк легко и незаметно, и не понять, откуда и куда падает снег. Из ниоткуда – в никуда.

Выйти бы в старый парк, постоять под огромными лапчатыми туями, укрытыми снегом, побродить по дорожкам, оставляя первые следы на девственном снегу, ни о чём не думая, никуда не спеша – просто так. Из ниоткуда в никуда.

Жизненное дерево – так называют тую на далёкой родине. Не случайно, видимо, посажены эти деревья здесь. Да и всё здесь не случайно. Не верю в случайности. Недосуг. На этих дорожках случайных людей нет, все хорошо знают, откуда, куда и зачем надо спешить: пациенты, врачи, студенты, чьи-то родные и близкие. Здесь всё работает, всё живёт как единый, хорошо отлаженный, цельный механизм. Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Из ниоткуда в никуда'»

Людмила ШАРГА. Затерявшийся взгляд. Повесть

 

ШАРГА. Повесть

                                  

Кто сказал, что наше прошлое принадлежит нам?

Если бы это было так, то мы стали бы властелинами своих воспоминаний.

Это так просто –… забыть.

Но не мы властны над прошлым – только оно имеет над нами безграничную власть.

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Затерявшийся взгляд. Повесть'»

Александр Мелихов. Пророк, спустившийся на землю. Солженицын-политик

 

…это порок русского духа: мы слабеем, когда мы не в сплочённых (и командуемых) массах.

А. Солженицын. «Угодило зернышко»

После триумфального явления народу солженицынского шедевра «Один день Ивана Денисовича» его автор почти сразу же скрылся за политическими тучами. Из которых время от времени доносился сначала гром и лишь затем молния — сначала появлялась разгромная статья и лишь с большим опозданием, на папиросной бумаге, на одну ночь, а то и на полчаса кто-то из друзей подбрасывал едва различимый текст, породивший эти громы. Сейчас уже и не припомнить, что в них было, в памяти осталось лишь собственное ощущение: так их, режь правду-матку!

Однако Солженицын и после высылки продолжал резать правду-матку и либеральному Западу, и либеральным западникам, и понемногу из-за туч начали доноситься голоса, объявляющие Солженицына и националистом, и монархистом, и будущим аятоллой, но все как-то нечетко, все клочками. Только «Красное колесо» прикатилось к нам в полном объеме в перестроечную пору, когда появилась возможность различать и художественные свойства: историческая составляющая необыкновенно интересна, лирическая из рук вон плоха.

Читать дальше 'Александр Мелихов. Пророк, спустившийся на землю. Солженицын-политик'»

Ольга МИШУРОВСКАЯ. Соня и Филипп. Рассказ

Теперь Соня уходила с работы ровно в шесть. Спокойно выключала компьютер и смущенно говорила коллегам:

– Филипп скоро вернется, а мне еще ужин приготовить нужно.

Сотрудницы отдела, в основном дамы за пятьдесят, хмурились, но относились понимающе: девочка, наконец, личную жизнь устроила.

Соня стала собираться за несколько минут: поправить макияж, провести расческой по волосам, ловко завязать на шее шарф причудливым узлом. Попрощаться со всеми и двигаться быстрым шагом к лифту. На улице она переставала спешить – на самом деле времени до возвращения Филипп было достаточно.

Она всегда называла его только полным именем. Не звать же тридцатипятилетнего успешного архитектора Филей?! «Спокойной ночи, малыши» какое-то! Можно было бы звать Фил, но это звучит несолидно. Себя в паре с ним называла Соня. В начале их отношений она попробовала разные варианты: София, Софья, даже Софи. Но лучше всего с его именем сочеталась ее смешная уменьшительная форма. Соня и Филипп. Филипп и Соня. Он – сильный, основательный, надежный. Она – легкая, мягкая, способная на самоиронию. Даже в именах дополняют друг друга.

Читать дальше 'Ольга МИШУРОВСКАЯ. Соня и Филипп. Рассказ'»

Галия МАВЛЮТОВА. «Нежная, ласковая девочка моя!»

Она проснулась от озноба, потрясла головой. В комнате холодно. На улице трескучий мороз. Кажется, что стены промёрзли. Странное происходит морозной ночью.

Что-то толкнуло её в плечо. Грубо, резко, словно кто-то хотел разбудить её, но она же одна, никого нет рядом. Бессонница уже посещала её, и не однажды, но в этот раз причиной была точно не бессонница, что-то другое. Всё, больше не усну, а впереди долгая бесконечная ночь. В шесть утра нужно вставать, чтобы ехать в командировку, а тут проснулась непонятно зачем, – подумала Вита. Накинув длинный шарф, она поднялась и вышла из комнаты.

В бесконечном коридоре тускло светилась лампочка Ильича. Она всегда светила, даже летом в белые ночи. Соседи по коммуналке спят. Никто не шумит, ни наверху, ни внизу. Вита щёлкнула выключателем, яркий свет заставил ее зажмуриться. Старая проводка, старые выключатели. Всё щёлкает, будто взрывается. Вдоль стены несколько столов в ряд, по углам два холодильника. Самые смелые соседи не боятся оставлять главное хранилище продуктов на общественной кухне. Вита тоже смелая. Её холодильник слегка дребезжит от пустоты. Продуктов в нём нет. Хозяйка из Виты никудышная.

Читать дальше 'Галия МАВЛЮТОВА. «Нежная, ласковая девочка моя!»'»

Татьяна ОКОМЕНЮК. Берлин – Орловка – Берлин. Рассказ

Хорошо там, где нас нет. И никогда не будет.

Русская пословица

 

«Васька, дружище, здравствуй!

Шлет привет тебе из самого Берлина сосед твой бывший и корефан закадычный – Мартын. Только теперь не Мартын я уже, а Мартин, как меня, на западный манер, перезвали хозяева. Ты не смейся, тебя бы тут тоже в два счета перезвали. Не был бы ты никаким Василием, откликался бы на Базиля. Это в лучшем случае.

Вон попугая нашего, Петровича, новая хозяйка вообще Зефиром кличет. Правда, он на это кондитерское имя принципиально не отзывается. Не то, что мои бывшие хозяева. Те не только фамилию всей семьей сменили, но даже имена свои перекрутили: дядя Миша стал Михаэлем, тетка Людка – Людией, Андрюшка – Андреасом, Варька – Барбарой. Чувствую, ты сейчас ухохатываешься. Я тоже помирал со смеху, услышав, как наша толстуха представилась кому-то по телефону: «Барби!»

Читать дальше 'Татьяна ОКОМЕНЮК. Берлин – Орловка – Берлин. Рассказ'»

Александр Хабаров. Я за каждое слово отвечу сполна

РУБАШЕЧКА

Привет, страна моя льняная,
Моя рубашечка-страна,
В тебе родился я, родная,
И обносил тебя сполна.

Давно бы мне сменить одёжку,
Совлечь особенную стать —
Да не найду никак застёжку,
А через голову — не снять.

Да что там! Как-то раз бандюги —
Сымай, кричат, а то — под нож!
А я сказал им, гадам: други!
Её и пулей не возьмешь.

Она проста и невесома,
Она, как ноша, тяжела,
Она из льда, из чернозема,
На ней кресты да купола.

Тут не до модного каприза,
Не до размера и числа.
Ведь это ангельская риза,
А к человеку — приросла.
Читать дальше 'Александр Хабаров. Я за каждое слово отвечу сполна'»

Лариса МИЛЛЕР. Плата за постой

Жить в краю этом хмуром, в Евразии сумрачной трудно.
Всё же есть здесь и радости. И у меня их немало.
Например, здесь рябина пылала по осени чудно.
Например, я тебя, мой родной, поутру обнимала.
Сыновей напоила я чаем со сдобным печеньем.
А когда уходили, махала им вслед из окошка.
Нынче день отличался каким-то особым свеченьем.
Разве есть на земле неприметная мелкая сошка?
Что ни особь, то чудо и дар, и судьба, и явленье.
Разве может такое простой домовиной кончаться?
После жизни земной обязательно ждёт нас продленье,
Да и здесь на земле неземное способно случаться.

Читать дальше 'Лариса МИЛЛЕР. Плата за постой'»

Александр ТРУНИН. Берестяной свет

Так вот отчего наступает рассвет
и время приходит, которого нет
ни в памяти, ни в анналах,
и будит великих и малых.

К опасному промыслу сердцем приник –
ныряю в родимый бездонный язык
навстречу шипенью и гуду –
насущное слово добуду.

Так рыбьими тропами плыть вразнобой
и дна рокового касаться судьбой –
до самого черного ила
нам скудное время ссудило.

 

Читать дальше 'Александр ТРУНИН. Берестяной свет'»

Слава БАШИРОВ. Двойник

Как прибой на песок, накатил пятистопный анапест,
это море волнуется, раз, и ложится в строку,
набежавших шестнадцать, отхлынувших разом пятнадцать
полновесных слогов, что следов по сырому песку,

эти камешки, эти бесценности перебирая,
перекатывая на песке перекатную голь,
повторением выдохов-вдохов тоску усмиряя,
в бесконечной своей пустоте растворяет, как соль,

беззаботный прибой, накатавший корявых парабол,
начеркал и смахнул, и затем накарябал опять,
это море волнуется здесь низачем, для масштаба,
чтобы всё и ничто можно было друг с другом равнять,

эти птицы к иным берегам улетают счастливым,
на блаженно-полуденные острова, никуда,
где качаясь, бормочет нездешним приливом-отливом
и течёт, как песок, осыпается время-вода.

 

Читать дальше 'Слава БАШИРОВ. Двойник'»

Ганна ШЕВЧЕНКО. «Если уж мечтать о славе, то о мировой…» Интервью ведёт Надя Делаланд

Лид: Ганна Шевченко – прекрасная молодая женщина, умная, талантливая, успешная. Было бы интересно разобраться в том, как возможно соединение этих качеств в одном человеке, поэтому мы поговорили с Ганной о различных аспектах ее бытия: о прозе – сентиментальной и интеллектуальной, о разнообразной поэзии, о ее питомце черепашонке Чебурашке и условиях его содержания, о любимых книгах и о многом другом. Вдруг что-то прояснится!

___________________________

НД: Ганна, когда ты работала в отделе сентиментальной прозы редактором, то должна были читать самотек так называемой женской прозы. Могла бы ты поделиться своими наблюдениями: какой герой сейчас в тренде? Что требуется от мужчины, чего ожидают от женщины?

Читать дальше 'Ганна ШЕВЧЕНКО. «Если уж мечтать о славе, то о мировой…» Интервью ведёт Надя Делаланд'»

Анатолий ТОКАРЕВ. Прерванная песня. Памяти Георгия Булатова

Сколько песен не спето…
Умолкла струна…
Николай Скрёбов

Наверное, только счастливые люди поют по утрам.
Таким был и Георгий Булатов. И по рассказам родных, не смотря на все пережитые в жизни им трудности, он всегда пел. Казалось, откуда он столько песен знал?
Но, видать, душа в нём пела, а песня всегда найдётся.
Елизавета Георгиевна, его мама, очень много души и сил вложила в сына, воспитывая его разносторонним и совестливым человеком.
И он платил ей только искренней сердечной благодарностью.

Читать дальше 'Анатолий ТОКАРЕВ. Прерванная песня. Памяти Георгия Булатова'»

Виктор ЕСИПОВ. Борис Балтер: «Судьёй между нами может быть только время!». Предисловие к книге «Борис Балтер. К 100-летию со дня рождения»

Ялта, 1974; Булат, Ольга Арцимович-Окуджава, Галина Радченко-Балтер, Борис Балтер. ЕСИПОВ6- К.Г. Паустовский, ЕСИПОВ5 : Михаил Кудимов (переводчик франц. поэзии) с женой , Балтер с женой Галиной и пудель Атос, любимец семьи.
В 2019 году исполняется 100 лет со дня рождения одного из известных писателей шестидесятых годов прошлого века Бориса Балтера . Он, как и герои его лирической повести «До свидания, мальчики!», принадлежал к поколению, вступившему в войну чуть ли не со школьной парты.
20 августа 1936 года будущий писатель после окончания евпаторийской средней школы №2 поступил в Ленинградское Краснознаменное училище им. Склянского, которое окончил в конце 1939-го и в январе 1940 года уже командовал ротой на Финский фронте, был ранен, обморожен, контужен в голову. Но, проведя почти три месяца в госпитале, Балтер продолжил военное образование и в июне 1941-го ушел на Отечественную войну командиром роты отдельного артиллерийско-пулеметного батальона. Окончил войну в 1945-м начальником штаба учебно-стрелкового полка, куда был откомандирован в результате тяжелых боевых ранений.

Повесть «До свидания, мальчики!», наряду со «Звёздным билетом» Василия Аксёнова, опубликованным в это же время, стала знаковым литературным событием начала шестидесятых годов – она явилась достоверным свидетельством политических перемен, происходящих в Советском Союзе. Её сразу же перевели на все основные европейские языки. Постановки её, начиная с московского театра Ленком, распространились по всей стране. Замечательным кинорежиссером Михаилом Каликом был снят одноимённый фильм, до сих пор транслирующийся по памятным военным датам центральным телевидением.

Повесть Балтера успела выйти в относительно благоприятный момент хрущёвской оттепели – ее первая часть была опубликована в ставшем со временем легендарном альманахе «Тарусские страницы», а полностью она увидела свет в 1963 году, в издательстве «Советский писатель». В 1965-м ее еще успели переиздать – там же. Но времена уже круто менялись: в октябре 1964 года был смещен с поста Первого секретаря ЦК КПСС инициатор оттепели Никита Хрущёв, 29 марта – 8 апреля 1966 года прошел XXIII съезд КПСС, вернувший в Устав партии сталинские названия (Политбюро и Генсек), в том же году в Москве открылся политический судебный процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, в августе 1968-го советские танки вошли в Прагу.

Синявский и Даниэль были осуждены за то, что под псевдонимами (Абрам Терц и Николай Аржак) публиковали на Западе свои произведения, критически изображавшие советскую действительность. В их защиту писались коллективные письма, требовал слова на суде, чтобы высказаться в их защиту авторитетнейший писатель того времени Константин Паустовский, составлял документальный сборник материалов о процессе – Белую книгу – Александр Гинзбург. Это первое выступление общественности не повлекло за собой со стороны властей персональных репрессий.

Однако в 1967 году был устроен новый процесс («процесс четырех») теперь уже над Александром Гинзбургом – за составление и распространение в самиздате этой самой «Белой книги», а также над Юрием Галансковым и его сотрудниками Алексеем Добровольским и Верой Лашковой за составление и распространение в самиздате общественно-политического  альманаха «Феникс–66». Всех четырех обвинили в антисоветской деятельности, в связях с эмигрантской организацией НТС и, конечно, осудили.
Наиболее чуткая к происходящим политическим переменам часть писательского сообщества вновь протестовала, в частности, составлялись коллективные письма в защиту обвиняемых. Одно из таких писем вместе со своими друзьями и еще с десятками демократически настроенных писателей подписал Борис Балтер. В письме высказывался протест против нарушения принципов социалистической демократии (такие парадоксальные термины существовали в то время!). Тем не менее на этот раз общественный протест был более осознанным и твердым, чем во время суда над Синявским и Даниэлем. И власти поняли это, репрессивные ответные меры не заставили себя ждать. Была даже угроза высылки всех подписантов коллективного письма из Москвы. На эту угрозу, якобы исходившую от самого Брежнева (верховного властителя страны в те годы), откликнулся Булат Окуджава известной песней, получившей впоследствии название «Старинной студенческой»:

Пока безумный наш султан
Сулит нам дальнюю дорогу,
Возьмемся за руки друзья…

Все подписанты были подвергнуты публичному шельмованию, а члены партии, не пожелавшие покаяться и не выдавшие организаторов сбора подписей, исключены из партии со всеми вытекающими из этого последствиями.
Персональное дело Бориса Балтера в мае 1968 года разбиралось на партийном собрании журнала «Юность», где как автор журнала он состоял на партийном учете. Балтер ни в чем не собирался каяться, о чем и сказал в своем выступлении. Большинство присутствующих, определенным образом расположенное к «обвиняемому», уговаривало Балтера «покаяться» и,  несмотря на его отказ пойти им на встречу, отказалось даже поставить вопрос об его исключении из партии. Ему был объявлен строгий выговор. Однако такой «либерализм» писательской партийной ячейки не мог устроить вышестоящую партийную инстанцию. На бюро Фрунзенского райкома, где 20 июня 1968 года продолжилось обсуждение его персонального дела, Балтер был исключен из партии. Слова, вынесенные мною в заглавие – «судьёй между нами может быть только время» – были обращены Балтером к партийному функционеру этим исключением руководившему.
Ни военные заслуги, ни сам факт вступления Балтера в партию на фронте в 1942 году, когда его полк попал в окружение, ни его писательская известность не были приняты во внимание.
Конечно, время рассудило тот спор в пользу Балтера, но, как это часто случается в России, он до этого не дожил: умер в 1974 году в возрасте 55 лет от четвертого инфаркта, смерть была мгновенной.
Вот уже давно нет Советского Союза и нет КПСС, из которой Бориса Балтера когда-то исключали, а имя его и написанная им замечательная повесть живы в памяти людей – не только его современников, но и в новых поколениях читателей.

Ниже публикуется воспоминание Булата Окуджавы о Борисе Балтере и Константине Паустовском, которое входит в готовящуюся к изданию книгу о Балтере.

Булат Окуджава

ВСЁ ЕЩЁ ВПЕРЕДИ

Булат Окуджава Шестидесятый год. Меня уже поругивают, но пока только за песни, да и то не в полную силу.
Я − сотрудник «Литгазеты». У меня в редакции маленькая комнатка с письменным столом, диваном и канцелярским шкафом. Кабинет. Если запереть дверь, можно насладиться уединением. На шкафу − гитара. Иногда напеваю друзьям некоторые стихи. Но тянет писать прозу, и не просто прозу, а воспоминания о себе, семнадцатилетнем солдатике с кривыми ножками в обмотках, попавшем на фронт.
Через пятнадцать лет после войны почему-то видел себя смешным и жалким, хотя всё вспоминалось достаточно чётко. Писал с охотой. О литературных лаврах не помышлял. Некоторые главы читал друзьям по «Литгазете». Все ко мне были добры. Вот я и писал, особенно не напрягаясь: ведь ничего не нужно было выдумывать, изощряться, создавая «прозу». Писал воспоминания. Вот и всё.
Правда, рисуя свою фронтовую юность, нет-нет, да и вспомню, как возвышенный урок, то окопы Некрасова, то Симонова, то Быкова, то Бакланова, то Бондарева, всё это грозное, трагическое, героическое, кровавое. Вспоминаю, а сам откровенно пишу о кривоногом дурачке, который почему-то не жаждет умереть на поле брани, а хочет жить, жить… Никакие внутренние цензоры меня не корректируют, потому что я пишу не для печати, и это любому понятно. Конечно, любому, кто хлебнул тех лет.
Наконец ставлю точку. Чувствую, что некий весьма расплывчатый сюжет завершён. Сто страниц на машинке. Первая проза в моей жизни! Не «Война и мир» и не «Капитанская дочка», но это моя жизнь! Ну, даже при том, что отсутствует и положительный герой, и что все жалкие и смешные, что ничего «героического» как будто не происходит, но ведь было так! Я не привирал нисколько.
Несколько дней упивался свершённым. Помалкивал. Выжидал. Таил. Затем перепечатал. Поисправлял. И когда ко мне заглянул Боря Балтер − «настоящий» прозаик, ученик самого Константина Георгиевича Паустовского, − я открылся ему. Он не удивился, так как выяснилось, что давно знает о моей работе. «Да все говорят, что ты прозу пишешь». Я говорю: «Не прозу, Боря, а так, всякие воспоминания… Фронтовая юность, Боря… ну, всякое, что вспомнилось… Тоже ведь интересно…» Он сказал неожиданно: «А почитать дашь?» «Господи! − воскликнул я, − конечно, если ты хочешь…» «Ну давай, давай, − сказал он по-деловому, − давай, давай».
Я извлёк из ящика стола эти сто страничек. Он взглянул на первые строчки и взял рукопись с собой.
Появился он у меня через неделю. Рукописи при нём не было. Он произнёс несколько сдержанно и строго: «Мне понравилось». Я так обрадовался, так обрадовался, что и не пытался этого скрыть. Он улыбнулся и сказал: «Понимаешь, какая штука, я дал эту твою вещь почитать шефу…» «Что?!» − задохнулся я. А ведь шефом он иногда называл Константина Георгиевича! Этого живого классика! «Что? что?!» − выдавил я. «Ну, понимаешь, он прочитал и сказал…» «Он прочитал?!» − крикнул я, обмирая. «Он прочитал, − сказал Боря, − и решил печатать в том виде, как есть, ничего не исправляя и не меняя…»
Он замолчал и с удовольствием разглядывал меня, остолбеневшего.
Борис БалтерПотом мы пошли в ресторан «Якорь», что был возле «Литературки», за углом, и выпили там, и Боря сказал, что решено издать такой журнал или, вернее, альманах, такое невероятное по тем времена издание, такое немыслимое, без всякого специального разрешения, без благословения ЦК! Его будет создавать и пробивать группа энтузиастов, и называться этот сборник будет «Тарусские страницы», и над ним будет витать имя Константина Георгиевича, украшая и окрыляя его…
Когда мы выходили из ресторанчика, Боря сказал: «Кстати, шеф поручил мне, то есть он попросил меня, чтобы я привёз тебя к нему в Тарусу».
Надеюсь, вы понимаете, что со мною было!
Я вернулся в редакцию. Перечитал хранившийся у меня второй экземпляр. Моя проза!.. Мысль о том, что увижу великого человека, не давала спокойно жить. Я ведь знал его заочно чуть ли не с детства. Его чистая благородная проза сопровождала меня и по мастерству казалась недосягаемой. Он был не похож на прочих живых «мастеров»: они были мастерами литературы, а он был богом. И вдруг я к нему войду, и он пожмёт мою руку?! И скажет: «Здравствуйте»?! И мы будем так просто беседовать?!
И вот мы едем с Борей Балтером в электричке до Серпухова, а там договариваемся с попутным грузовиком, и тридцать километров до Тарусы. Доезжаем. Вылезаем из кузова и идём по тарусской улице. Я очень напряжён. Слева, под косогором, поблёскивает Ока. А вот и дом. И Боря заводит меня в палисадничек, и мы входим в дом.
И тут же появляется Константин Георгиевич и… протягивает мне руку!
Прежде чем грянуться об пол, я, поражённый, успеваю заметить, что он невысокого роста, улыбающийся, мягкий, гостеприимный, что он прост и радушен… «Вот вы какой!» − говорит он, и напряжение мгновенно покидает меня.
Через пять минут мы сидим в комнате. Он делает вид, что не замечает моего состояния. Рассказывает какой-то анекдот. Я хохочу. Боря сдержанно посмеивается. Постепенно съезжаются и другие участники будущего сборника. Все мне знакомы, а уж Коля Панченко и Володя Кобликов − это старые друзья ещё по Калуге.
Через час мы сидим за накрытым столом. Выпиваем, закусываем, ну как водится. Разговор идёт опять об альманахе. Я − новичок, я помалкиваю. За окнами яркое солнце. Альманах как альманах. Всё хорошо. Но воздух насыщен чем-то непривычным, особенным, чем-то тревожным. Как будто какая-то неясная опасность окружает нас, хотя мы и смеёмся, и даже похохатываем, и как будто ничего не опасаемся… Люди, пришедшие со мной из тех времён, меня поймут, а тем, что не нюхали того пороха, объяснять сегодня бесполезно.
Кроме меня, никому неизвестного прозаика, да ещё В. Максимова, ну В. Кобликова, но были Д. Самойлов, Ю. Трифонов, Б. Слуцкий, Е. Винокуров и, конечно, Н. Заболоцкий… это уже знаменитости и, конечно, сам Константин Георгиевич… Но по тем временам все эти фамилии и многие другие, собранные вместе, уже звучали предосудительно. Что уж говорить о большой подборке стихов М. Цветаевой! Почти преступление. Что говорить об очерках Н. Яковлевой, об этом шитом белыми нитками псевдониме Надежды Яковлевны Мандельштам!
Вот и нет у нас на выход такого альманаха почти никаких надежд, но это «почти», как оно греет нас!
Мы сидим за столом. Оказывается, Константин Георгиевич нездоров, и его жена очень строго следит за ним, и когда мы подымаем очередной бокал, он улыбается ей, и пьёт боржом, и украдкой подмигивает нам и даже мне, как старому знакомому.
Мы сидим за столом. Я начинаю ощущать какие-то тайные сигналы. Они возникают и гаснут и тут же возникают вновь. Они − в глазах собравшихся, в интонациях, в жестах. Константин Георгиевич рассказывает какие-то удивительные истории из своей жизни. Мы все то смеёмся, то грустим. Солнце склоняется к горизонту. Это тоже похоже на сигнал. В этот момент кто-то подымается из-за стола и благодарит, и все тотчас начинают вставать. «Я провожу вас немного», − говорит хозяин дома, а сам смотрит на жену. «Только, пожалуйста, недолго. До калитки, пожалуйста», − предупреждает жена. Он кивает очень послушно, и мы вместе покидаем дом.
Выходим за калитку, медленно идём по улице, потом вдруг быстрее, быстрее… Куда это мы все?.. «Ну вот, − задыхаясь, шепчет Константин Георгиевич, − теперь давайте побыстрее, а то скоро вечер».
константин паустовскийМы вваливаемся в какой-то дворик, затем огибаем дом и вбегаем в большой полутёмный сарай. Все суетятся. Откуда-то сносят стулья, скамейки, столик, на котором выстраиваются бутылки и кое-какая снедь… Вот вам и сигналы! Все благодушны, улыбчивы, слегка озабочены. Откуда-то возникает гитара, и её вручают мне… К этому я почти привык, но ведь здесь Паустовский!.. Я посматриваю на него исподтишка − он улыбается. В стаканах поблёскивает питьё. «Ну, давайте», − предлагает Боря Балтер и подымает свой стакан. И больной Паустовский подымает! С опаской поглядывает по сторонам, но подымает и пригубливает!
У меня в те времена и было-то песен восемь-десять. И я очень стараюсь. Все присутствующие их уже знают, но не Паустовский, и я стараюсь, стараюсь…
О чём шёл разговор в промежутках между песнями, я не помню: всё-таки прошло почти сорок лет. А вот доброе ко мне отношение запомнилось. Чего же больше? Не это ли греет меня до сих пор? Особенно − его взгляд и улыбка.
Таким было наше знакомство.
Альманах «Тарусские страницы» вышел в свет. Проходил он очень трудно. Издание его много раз прерывалось. Партийные чиновники закрывали его, запрещали, чинили всякие препятствия. В самые критические минуты, почти в безвыходных ситуациях вдруг вмешивался Паустовский, звонил помощнику Хрущёва Лебедеву. Тот был к «классику» расположен. Вмешивался в тяжбу, и издание со скрипом продолжалось, но вскоре прерывалось снова, и снова Константин Георгиевич с горьким чувством звонил Лебедеву… и снова…
Наконец «Тарусские страницы» вышли тиражом в 75 000 экземпляров! Вспыхнул праздник, но тут же погас, так как стало известно, что по распоряжению сверху основная часть тиража была уничтожена на корню, а оставшиеся 30 000 разрешили продавать с лотков. И ни одного экземпляра − ни в магазины, ни в библиотеки… Но и это был праздник! И на его непривычном фоне казались особенно яркими несколько эпизодов.
Мы собрались в отделе литературы «Литгазеты». Мы − несколько авторов «Тарусских страниц». Щупали свежие номера. Ликовали. Это была по тем временам красивая книжка. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату ворвался литературный критик Григорий Соловьёв. Маленький, невзрачный, с бегающими глазками. Он держал в руках наш новенький сборник.
Глазки его горели. Он крикнул с порога:
− Ну, ребята, это такая книжка, что можно, даже не читая, а только по фамилиям авторов учинить разгром!
Мы молчали. Бывший беспризорник В. Максимов прошипел:
− Ну ты, давай отсюда!..
Вскоре Романа Левиту, редактора этого сборника, сняли с работы за политическую близорукость. Мы, авторы, решили за него заступиться. Написали письмо М. Суслову с требованием нас принять. Но кардинал встречаться с нами не пожелал, а поручил это крупному партийному чиновнику Романову. Нас вызвали. Мы явились. Мы сидели в кабинете перед самим Романовым и ждали, что он скажет.
В глазах его были тоска и недоумение. Он спросил:
− Отчего же вы не понесли свои произведения в «Новый мир», например?
Все молчали. Максимов разъяснил дружелюбно:
− Мы ходили, но они не захотели печатать.
− Ну в «Знамя» сходили бы, − вяло посоветовал Романов.
− Мы пришли к вам, − сказал кто-то из нас, − чтобы спросить, почему сняли с работы Романа Левиту?
− А в «Знамя» почему не ходили? − спросил Романов.
− Были и в «Знамени», − сказал Максимов.
− Кому нужен этот ваш сомнительный сборник? − спросил Романов, глядя мимо нас. − Можно было бы, ну скажем, в «Новый мир»…
− Были в «Новом мире», − резко сказал кто-то из нас, а может, и я.
Наступило молчание. Говорить было нечего. Мне, помнится, было даже смешно. Видимо, нервное.
− А чего же в «Знамя» не понесли? − спросил Романов.
− В «Знамени» тоже были, − сказал Максимов.
Кто-то из нас сказал:
− Нас, собственно, беспокоит судьба редактора сборника. За что его уволили?
Романов долго молчал. Потом сказал:
− Можно было бы и в другие журналы. Вон их у нас сколько…
− Носили, − сказали ему.
− А в «Новый мир»? − спросил он. Он смотрел в сторону. На лице его было страдание. − Или, наконец, в «Знамя»… Пошли бы в «Знамя»…
Оставалось поблагодарить за беседу. Прощаясь, Романов облегчённо вздыхал.
Это мне хорошо запомнилось.
И ещё.
Вскоре после той первой встречи в Тарусе мы снова встретились там же, хотя не у Константина Георгиевича, а у Н. Оттена − составителя нашего сборника. Кажется − было, как водится, застолье, но мне запомнилась лужайка перед домом, и идёт такой возвышенный, счастливый разговор о свершившемся, и вдруг ко мне подходит Надежда Яковлевна Мандельштам − да, да, вдова Осипа Мандельштама! − и говорит мне строго: «Мне чрезвычайно понравилась ваша повесть в сборнике. Боюсь, вы уже никогда ничего лучше не напишете». Я молчу, ошарашенный. Она медленно отходит к остальным гостям.
С тех пор, едва садился за прозу, вспоминал её пророчество, обливался холодным потом и старался доказать, что она была не права.
Я рассказал об этом Константину Георгиевичу. Он рассмеялся, а после сказал: «О, это необходимо преодолеть…»
В дальнейшем мы встречались с ним не часто, но всегда очень сердечно. Потом его не стало.
На моём столе стоит его фотография. Он улыбается.
Я уже давно не исполняю своих песен, а он продолжает по-отечески улыбаться, как будто всё ещё впереди…

Март, 1997 г.

Галина КЛИМОВА. Девочка со скрипкой. Отрывок из романа «Юрская глина»

В понедельник ноябрьского утра девочка села в электричку. Точно в четвертый вагон от хвоста – место назначенных свиданий или встреч невзначай с бывшими одноклассниками, теперь уже московскими студентами.

Вагон был холоден и пуст. Все уехали ранними поездами, а ей в этот раз подфартило: прослушивание у знаменитого скрипача, старого профессора, назначено на час дня.

Она облюбовала местечко у окна. Уложила на полку скрипичный футляр, нотную папку прислонила к стене и облокотилась на нее в сомнениях: что лучше – дремать, читать или играть?

Вчерашние бывшие лужи наглухо задраены ледком. Никто не бежал, не опаздывал, будто бы местные граждане вдруг стали невыездными,– да и какая нужда уезжать от этой синевы небес, незатронутых ветрами, от несуетного, быстро сходящего на нет дня. На платформе скучала пара сторожевых дворняг. Может, кого-то проводили, а теперь ждут не дождутся… С ящиком мороженого к головному вагону направилась матрешечного вида продавщица в белом халате, натянутом поверх пальто.

Читать дальше 'Галина КЛИМОВА. Девочка со скрипкой. Отрывок из романа «Юрская глина»'»

Елена Дубровина. Осенняя мгла

Художник Михаил Качуровский (1948) (из частной коллекции)

Художник Михаил Качуровский (1948) (из частной коллекции)

Был холодный осенний вечер с неприятно-влажным морским ветром. Ветер дул с океана на палубу, принося с собой пузырьки соленой воды. Одинокая луна бросала на воду бледные тени, образуя тонкую серебряную дорожку. Но вскоре свет ее стал почти невидимым, и луна исчезла за облаками. Тяжелый туман полностью стер границу между небом и водой. Сгустились ночные краски, и ночь слилась с темными водами океана. Небольшие мерцающие звездочки, как и сама луна, утонули в безбрежном океане, и тихая музыка волн создала атмосферу покоя и тишины. Казалось, что даже в воздухе звучала их мелодия и таинственные звуки холодной осенней ночи.

Они стояли на палубе вдвоем. Он пристально за ней наблюдал, заинтригованный странной манерой ее поведения и броской, несколько вульгарной внешностью. Губы ее были ярко накрашены, а подведенные глаза безразлично скользили по его фигуре, как если бы он не существовал. Женщина была бледна, но на впалых щеках еще были видны остатки румян. На голове удобно сидела шляпка с большими полями, отбрасывая тень на лицо, когда она наклонялась, чтобы достать платок из небольшой элегантной сумочки.

Незнакомка явно пыталась произвести на него впечатление, болтая о чем-то без остановки, и при этом постоянно и нервно одергивая длинный жакет. Он заметил, что когда она говорила, едва двигая губами, брови ее странно поднимались и опускались в такт ее речи.

Читать дальше 'Елена Дубровина. Осенняя мгла'»

Надежда КОНДАКОВА. Предисловие из книги «Инкогнито»: Стихи прошлого века. Стихи разных лет

Предисловие из книги Инкогнито: Стихи прошлого века. — М., «Золотой век», 2001 и стихи разных лет

И книги имеют свою судьбу… Всегда думала, что в этом отвлеченно-древнем афоризме не столько реального смысла, сколько филологической красоты и изящества. Оказалось, что в России даже отвлеченное и древнее становится сущим и жжет как пекло. Эта книга (а точнее – ее первая половина) почти десять лет назад была «сдана в производство» в издательстве «Советский писатель» и затем выкрадена буквально из-под печтаного станка неким злоумышленником, имя которого мне вполне открылось совсем недавно. По странному стечению обстоятельств узнала я о том, что рукопись исчезла, утром 19августа 1991 года. Позвонил мой редактор Виктор Сергеевич Фогельсон и сказал: «Произошло ужасное. Вы знаете?» Я: «Куда уж как не знать! Танки на Красной площади…» В ответ после долгой паузы: «Если Вы стоите сейчас, то сядьте… Исчезла Ваша книга… Оба экземпляра: и сданный в набор, и тот, что был у художника. Я прошу, я умоляю Вас, срочно принесите стихи, мы сами перепечатаем их – и книга пойдет молнией. Иначе у невинных людей полетят головы…»

Читать дальше 'Надежда КОНДАКОВА. Предисловие из книги «Инкогнито»: Стихи прошлого века. Стихи разных лет'»

Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. Предисловие к новой поэтической книге Нади Делаланд «Мой папа был стекольщик» (Москва, «Стеклограф», 2019)

Непрочную, на раз меня разбить –
вот я была, а вот меня не стало
(она была? Да нет, не может быть,
осколков мало).

Эта книга – хрупкое и драгоценное творение. Благодаря главному своему свойству – прозрачности – она, оставаясь материальной, насыщенной земной облюбованной жизнью, пропускает свет и, становясь лёгкой и светлой, приближает к миру невещественному и вечному. Эта книга воистину написана дочерью стекольщика, которая унаследовала острое ощущение грани, только её инструмент – не алмазный стеклорез, а поэзия на грани жизни и смерти.
Мир этой книги – преображённый, потому что находится в непрерывном соприкосновении с миром иным, и непредсказуемая явь, порождённая этим родством, выражена не декларативно, но словом, трепетно настигающим и удерживающим её мимолётные отблески – словом, которое свободно во имя точности.
Прозрачные края, прозрачная кровь, прозрачный ветер, прозрачная простыня небес, прозрачная ваза и даже прозрачная тьма… – появляясь вновь и вновь, этот эпитет говорит о призрачности жизни и о свете, которым пронизана жизнь, и ещё он говорит о своей привязанности к существительному – к существу материи, к земному дому.

я не жилец я просто гость
в прозрачном и немом
полете мира твоего
но я хочу домой

                                                            Надя Делаланд. Из книги

Читать дальше 'Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. Предисловие к новой поэтической книге Нади Делаланд «Мой папа был стекольщик» (Москва, «Стеклограф», 2019)'»

MENUMENU