RSS RSS

Александр Марков. Переводы иноязычных стихов русских поэтов

Стремление написать стихи на иностранном языке – либо знак ученичества, когда нужно попробовать всё, в том числе чужое наречие, чтобы убедиться в верности ученического пути, либо знак особой доверительности, интимного разговора, когда всё понятно без слов, и тем более будет понятно на ином языке, особенно если наследуется традиция, в которой важны смелые ироничные жесты. Стихи русских поэтов замечательны тем, что одно не отделимо от другого, и доверительность ученических лет переходит в желание учиться даже при самых больших жизненных потрясениях. «Мой портрет» Пушкина (1814) – не раз переводившееся на русский стихотворение, мы бы отметили прекрасные переводы Игоря Северянина и Генриха Сапгира. По сути, автохарактеристика Пушкина – пародия сразу и на школьные опросники («ваше лучшее качество», «ваше любимое занятие» и т. д.), и на школьные сочинения, и на лицейскую дисциплину, в которой требование самоотчета, быть всегда на виду, соединялось с изоляцией от светской жизни, от тогдашней нормы публичности, за исключением чопорного внимания верховной власти. Пушкин выстраивает свой образ светского повесы и одновременно блюстителя разумной меры, исходя из того, что он может не просто адаптироваться к нормам лицея, но и заглянуть намного дальше их. Немецкие стихи А.К. Толстого конца 1860-х годов были адресованы Каролине Павловой, немало думавшей об освоении новых достижений немецкого стихосложения, и конечно, представляют собой нарочитую вариацию Гейне, доведенную почти до абсурда. Существует тоже несколько переводов этих стихов, которые вполне учитывали опыт «русского Гейне», сложившийся ко времени создания каждого из переводов, равно как и дух Козьмы Пруткова (хотя к прутковиане Толстого эти стихи никак не могут примыкать), но при этом в этих переводах преобладает гротеск словесный, мы же попытались передать гротеск сюжетный, кочующий из четверостишия в четверостишия. Очевидны образец перевода, конечно, «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева», с желанием передать и стиль горестной рефлективности позднего Гейне. Латинская секвенция Вячеслава Иванова из книги Cor Ardens, чтущей любовь и память его жены и музы – стилизация средневековой наивной поэзии, к которой склонялись символисты, видя в ней что-то близкое мистической поэзии Владимира Соловьева. Если в русских стилизациях средневековой поэзии, как «Евангельские звери» Брюсова, они достигали виртуозности, то латинская имитация латинского наследия выглядела как экспромт – сам Иванов признавался, что латинские строчки иногда ему являлись во сне, как работа ума в отвлечении от вещей. Мы попытались сделать текст чуть более «соловьевским», а удалось ли передать «математическую» работу – судить читателю. Наконец, английские стихи Марии Визи, билингва и переводчика с английского и на английский, изданные отдельной книгой трудами Ольги Матич – пример взаимного проникновения двух великих начал, символизма и акмеизма, на почве традиции английской романтической баллады. Это самоопределение эмигрантской поэзии не только после символизма, но и после акмеизма, возвращение к Блоку на новом витке и новое осмысление вещественности Ахматовой, хотя и много рассматривалось на отдельных примерах, от Георгия Иванова до Арсения Несмелова, требует и дальнейших исследований. Итак, переводы с французского, немецкого, латыни и английского.

 

Читать дальше 'Александр Марков. Переводы иноязычных стихов русских поэтов'»

Марина Волкова. Критика глазами культуртрегера

 

             Похожа ли сегодняшняя критика на критику пушкинской поры? Разве что тремя  особенностями: некой замкнутостью литературного круга (сейчас бы эту замкнутость назвали «тусовкой»); универсальностью литераторов («чистый» критик и сегодня редкость) и бытованием части критических высказываний в эпистолярном жанре. Правда, на смену дневникам и письмам 19-го века пришли блоги, посты и комментарии в соцсетях, т.е. нашим потомкам не удастся в полной мере восстановить сегодняшнюю атмосферу неотредактированного литпроцесса, но к теме этих заметок столь грустная нота не относится.

 

А вот от критики постпушкинского периода нынешняя критика отличается кардинально. Несмотря на совершенно разные политические взгляды и литературные вкусы критиков середины и конца 19-го века, одно общее у них все же есть: вера в первичность слова, в то, что литература может повлиять на общественное устройство, на человека, на взгляды и поведение людей. Общее представление, что критика находится за пределами литературы, смотрит на нее со стороны, через призму социальных и политических идей и потому мыслит литературу как инструмент решения социальных и жизненных проблем. Сегодняшняя же критика не столь цельна, да и литературу она не мыслит как единое целое, способное повлиять на что-то кроме литературы.

Читать дальше 'Марина Волкова. Критика глазами культуртрегера'»

Надя ДЕЛАЛАНД. Апостол, рисующий комиксы. Интервью с Романом Михеенковым

Роман Михеенков – режиссёр, писатель, драматург и композитор

Роман Михеенков – режиссёр, писатель, драматург и композитор. Выпускник институтов им. Щукина и им. Гнесиных, лауреат литературных конкурсов и конкурсов драматургов, автор публикаций в литературных журналах России, Европы, США и СНГ. Его книга «Упражнения на развитие беглости», вышедшая в издательстве «Эксмо» в уходящем году, по своей идее – исповедь внутреннего эмигранта. С юмором, самоиронией, яркими приключениями, но всё-таки исповедь. О ней мы и поговорим с Романом. А также о буддизме, кошке Шкрябе, ёжиках, переводах на арабский язык, любимом кулинарном рецепте и многом другом.   

  

НД: Роман, спасибо тебе за то, что согласился поговорить. Герой книги «Упражнения на развитие беглости» – на редкость симпатичный тип. Он эдакий не повзрослевший мальчишка с криминальной окраины провинциального города. Его советское детство было «отравлено» музыкальной школой, юность – перестройкой, а «взрослость» так и не наступила. Много ли своей «крови» ты отдал своему герою, насколько он пошел в тебя?

Читать дальше 'Надя ДЕЛАЛАНД. Апостол, рисующий комиксы. Интервью с Романом Михеенковым'»

Вера Зубарева. «Пиковая дама»: ловкость рук или проделки старухи?

 

«Пиковую даму» обычно трактуют как повесть, написанную в жанре мистики. Это, однако, не соответствует литературной ситуации 1830-х гг., когда готический жанр уже не воспринимался всерьёз. В том была немалая заслуга Антония Погорельского, выпустившего в 1828 г. книгу «Двойник», в которой он не только приводит готические сюжеты от лица своего писателя, но и даёт им реалистическую трактовку от лица Двойника писателя. Каждая трактовка ставит под вопрос реальность описываемых мистических событий, и приводится ряд доказательств по их развенчанию. Один из рассказов, публиковавшийся ещё до выхода в свет этой книги, восхитил Пушкина, и с открытием «Литературной газеты» Погорельский становится её почётным автором. Так что Пушкин вряд ли принялся бы за жанр, к которому изначально относился скептически и выступал в прессе с ироническими заметками по этому поводу.

Имя Погорельского упоминается Пушкиным в «Гробовщике». И не случайно. Пушкин как бы намекает на то, что  «Гробовщик» должен быть проанализирован с позиций метода Погорельского, базирующегося на усиленном внимании к психологии героя, а не на вмешательстве запредельных сил. Четыре года спустя выходит «Пиковая дама», внешне походящая на готическую повесть.

Читать дальше 'Вера Зубарева. «Пиковая дама»: ловкость рук или проделки старухи?'»

Михаил ЮДОВСКИЙ. В отражённом свете

* * *

 

С новой литеры алфавита,

нержавеющая, как сталь,

продолжается дойче вита,

продолжается Франкенталь.

 

От безвестности хорошея,

этот маленький городок

в небеса удивленно шею

устремляет, как диплодок,

 

где закаты плывут, алея,

а под ними – вразлад, вразлет

ясенеют, грустя, аллеи

и циррозовый сад цветет.

 

Я врастаю в него, листаю,

словно книгу, сходя с ума.

И готовы, как птичья стая,

над землею взлететь дома

 

и пропасть за бескрайним краем,

за бездонностью синих дён.

Не листай – и не будь листаем.

Не читай – и не будь прочтен.

 

Я живу в отраженном свете

в этих каменных погребах,

привкус кофе, тоски и смерти

ощутив на своих губах.

Читать дальше 'Михаил ЮДОВСКИЙ. В отражённом свете'»

Ефим БЕРШИН. Машкерад. Из книги «Маски духа»

Странно, между прочим, что я на это раньше внимания не обращал. Написано же черным по белому: «…Но всякий раз переодевался в разные костюмы. Вот уже смотришь: Пушкин серб или молдаван, а одежду ему давали знакомые дамы. Издали нельзя и узнать, встретишь – спрашиваешь: «Что это с вами, Александр Сергеевич?» – «А вот я уже молдаван». А они, молдаване, тогда рясы носили. В другой раз смотришь, уже Пушкин – турок, Пушкин жид, так и разговаривает, как жид…»

Так вот оно, вот! Догадался, черт кудрявый. Догадался и подыграл. А чего ж не подыграть? Любил игру. «Ведь мы играем не из денег, а только б вечность проводить». Мало того, что, вместо лица, бог весть что. Так еще и кривлялся все время. Не человек – пародия. Понял, понял, черт. Дотумкал, что никакой разницы нет – что так, что эдак. Все равно маскарад. И дальше вот: «Танцевали под волынку местный танец джок. Приезжали смотреть на народ в каретах. Приехал и Пушкин… в феске, обритый…» Да еще и ногти эти – длиннее ногтей китайских ученых. Люди видели, вспоминали, врать не станут. Да и с чего бы им врать? Прятался! Все время кого-то изображал. Чтоб не узнали.

Тут, материализовавшись из лужи, подошел ко мне какой-то цыганенок – маленький, но уже несчастный. И пристал:

– Дяденька, купи семечек. Или так денег дай, а то я уже неделю не ел.

Врет, конечно. И семечки его мне без надобности. Но пришлось купить. Не отвяжется ведь. Да из-за кустов вон еще двое выглядывают. Еще грязью замажут. В Тирасполе как раз дождь прошел. А здесь как дождь пройдет, сразу одно болото. Этим-то что? Они все равно чумазые. Им и рядиться не надо.

Читать дальше 'Ефим БЕРШИН. Машкерад. Из книги «Маски духа»'»

Игорь СЕРЕДЕНКО. Вещий сон. Рассказ

1.

           

Андрею Степановичу исполнилось семьдесят восемь лет. На следующее утро, после дня рождения, он сказал жене, что боли в груди прекратились, и он чувствует себя на тридцать лет моложе. Жена, Люба, услышав, что мужу стало легче дышать, и его не тревожат боли, прижалась к нему, и стала поглаживать его руку под одеялом.

– Это всё лекарства для сердца, – сказала Люба.

– Нет, это сон, – твердо заявил муж.

– Сон! – удивилась она.   

– Да.

– Я рада, что тебе наконец-то начали сниться сны. Они успокаивают. А что тебе приснилось, помнишь?

– Также ясно, как это солнечное утро, – ответил он.

– Расскажи мне. Он был длинным?

– Не очень.

– Но приятным? Что ты делал во сне? – допытывалась жена, фантазируя в своих мыслях сон мужа.

– Я умер.

– Как это, умер? – она невольно затихла, с ужасом прислушиваясь к стонам за стенкой.

– Умер и все. Это просто, этого не надо бояться.

– Если ты умер во сне, значит наяву все будет хорошо, – сказала жена, ближе прижимаясь к мужу.

– Глупая, неужели ты не понимаешь? – он забрал свою руку из ее объятий. – Это был вещий сон.

После минутной тишины он почувствовал влагу на своем плече, – жена тихо плакала, не говоря ничего.

Несмотря на то, что слова Андрея Степановича были сказаны в комнате рано утром, к вечеру уже вся коммунальная квартира, где проживали шесть соседей, знала о вещем сне. Весть о том, что в коммуне скоро появится покойник, – ибо никто из соседей не сомневался, что сон был вещим, так как все уже полгода знали о тяжелой болезни Андрея Степановича, знали и чувствовали скорый приход смерти, – никого не удивила и не напугала.

Смутила и расстроила новость лишь Бориса Петровича, у которого вот уже полгода не было напарника для игры в шахматы. Он нашел лишь одного игрока, способного сыграть с ним в ничью и даже выиграть, но Андрей Степанович заболел, и Борис Петрович, этот скряга и ворчливый пенсионер, бывший заведующий кафедрой математики, стал невыносимым молчуном. Он заперся в своей девятиметровой комнате, где окна выходили во внутренний двор, и не желал никого видеть, лишь изредка выходил по необходимости, когда в общем коридоре никого не было.

В шесть часов вечера в комнату Андрея и Любы постучались. Это была подруга Любы, Надежда Абрамовна. После двадцатиминутного перешептывания в углу на диване, в процессе которого Андрей Степанович молча лежал на кровати, в другом углу комнаты, с закрытыми глазами, и спал или делал вид, что спит, подруга Любы вышла, озираясь на лежащего с загадочным выражением лица, словно она увидела святого.

Стоны за стенкой возобновились, и жене показалось, что это не ее муж готовится к смерти, а соседка, которой исполнилось семьдесят четыре, ее родственница. Арина, чьи стоны они слышали почти каждый день и ночь, болела ногами – проклятая подагра большого пальца левой ноги совсем замучила ее. Соседям было жаль одинокую соседку, и они навещали ее, из жалости к мучениям женщины они помогали ей, ходили за покупками. Но стоило им уйти, и в коридоре наставала тишина, стоны замолкали и вновь возобновлялись, когда кто-нибудь ходил по коридору.

На следующий день, после того, как весть о вещем сне распространилась до самых темных и одиноких уголков коммунальной квартиры и пропитала все немногочисленные квадратные метры этого убого жилища, где ремонт уже сами жители забыли, когда делали, в комнату Андрея Степановича постучали дважды. По голосам Люба поняла, что это их друзья, супруги Гордиенко, Федор и Людмила.

Супруги сели за круглый стол, стоящий посередине комнаты, и, развернув стулья к кровати, где лежал умирающий, с нескрываемым любопытством паломников и с родниковой прозрачностью слепой веры уставились на Андрея Степановича.

– Тебе действительно приснился этот сон? – осторожно спросил Федор Александрович, хотя он не сомневался в новости, которую передала ему жена, узнавшая, в свою очередь, об этом от Надежды Абрамовны.

Андрей Степанович выпучил губы и нахмурил брови, его взгляд буравил серый потолок, где местами паутинкой нарисовались трещины.

Жена Федора облизывала губы, покусывая их, и с нарастающим интересом поглядывала то на мужа, то на Андрея Степановича.

Вместо Андрея Степановича заговорила его жена.

– Сон приснился в ночь после его дня рождения.

Андрей Степанович вынул руки из-под одеяла и опустил их на грудь.

– Даже болезнь отступила, – осторожно добавила Люба.

– Это правда?! – удивился Федор Александрович. – Такое случается раз на сто тысяч. Ты видел, как ты умер?

– Нет, но … я почувствовал … – начал Андрей Степанович неуверенно.

 – Что, что ты почувствовал? – с нетерпением спросила Людмила.

– Не знаю, это было необычно, что-то легкое, – ответил, задумавшись. Андрей Степанович. – Какое-то сияние, – добавил он после минутной паузы.

– Это знак Господа, – сказала неуверенно Люда, вынимая из своей сумочки небольшую книжечку. И, разворачивая ее золотым крестом, изображенном на титульной стороне, к лежащему, произнесла твердым голосом: – Это Библия. Здесь об этом сказано. Это Господь. Он знает о нас, о наших земных муках, он все видит.

– Мы с женой, – сказал Федор Александрович, пенсионер и бывший инженер-строитель, – думаем, что Он послал тебе этот сон.

– И это неслучайно, – добавила Людмила, наклонившись к Любе, словно ей одной она хотела поведать свое открытие, которое ей пришло прошлой ночью. – Ваш муж, Люба, наш проводник.

– Что за проводник? – с пренебрежительным удивлением спросил Андрей Степанович.

– Проводник между нами и Богом, – пояснила Людмила.

– Что за … – возмутился умирающий.

– Зря не веришь, – настаивала женщина.

За каких-нибудь три года, которые она с мужем начала верить в Бога, когда поняла, что выше него нет никого, и все земные и семейные жалобы лишь он один может понять и выслушать, она завербовала в веру сто шесть человек и этим гордилась. Из всех ее близких знакомых лишь Андрей Степанович и Борис Петрович сопротивлялись, а точнее говоря, они прости не обращали на нее и ее витиеватые фразы внимания. Возможно, это из-за того, что они были увлечены игрой в шахматы, когда Людмила пыталась им объяснить смысл их существования. А когда они не играли, то спасаясь от ее сладких и загадочных фраз, они сбегали с общей кухни или коридора в свои комнаты, захлопывая перед оратором дверь. Но с появлением одышки (которая нагло входила в грудь Андрея Степановича и мучила его по ночам, не давая покоя и днем) и сердечных болей, он понемногу – одним ухом и одним глазом, – начал прислушиваться к этой странной женщине.

– Бог, говоришь, навестил меня? – переспросил Андрей Степанович, все еще прожевывая медленно ее слова.

– Я в этом уверенна, – твердо сказала Людмила, кладя Библию на кровать, рядом с Андреем Степановичем.

– Я вчера тоже это почувствовал, – заметил Федор Александрович. – Мы с супругой ходили в церковь …

– Не в церковь, а в собор, – поправила его жена. – Я рассказала Господу о тебе, и попросила, чтобы он дал нам ответ.

– О чем? – спросила Люба, прижимая руки к груди от волнения.

– О том, что Андрей выбран им, он избранный.

– Наверное, это за все его мучения за последние полгода, – сказала Люба.

– И что? – спросил Андрей Степанович, все еще не веря в то, что он избранный. Единственное, во что он верил – это было облегчение боли в груди, которая его терзала шесть месяцев.

– Что, лекарства не помогли? –  ехидно сказала Люба. – Ни один врач не поможет. Они все дураки.

– Но кто же может вылечить больного? – с какой-то внутренней надеждой сказала Люба.

– Только тот, кто его и создал. Наш создатель и господин, – заявила Людмила.

После ухода супругов Гордиенко, Андрей Степанович скрестил руки на груди и возвел задумчивый взгляд к потолку, изучая причудливые линии трещин.

– Черт его знает, может она и права, – сказал он после раздумий.

Люба ничего не ответила, она лишь с блаженным взглядом послушницы незаметно взяла с кровати у изголовья Библию, которую оставила Людмила, и тихонько спрятала ее в карман халата, затем, пока муж таращился на потолок, задумавшись, словно полководец перед битвой, подошла тихонько к комоду и сунула книгу между сложенных в стопку простыней.

Не прошло и часа, как удалились к себе супруги Гордиенко, и в комнату кто-то осторожно постучал.

Это был Тимофей Савович, бывший школьный учитель химии, а ныне почетный пенсионер. Он единственный из всех жильцов коммуны, кто имел и умел обращаться с компьютером, знал, что такое андроид и как пользоваться смартфоном. Все эти современные познания, без которых трудно представить нынешнего человека, он приобрел в общении с многочисленными внуками, навещавшими его. Перспективы начала двадцать первого века ему нарисовал подробно его старший внук, которому исполнилось двенадцать лет, а младший из шести сорванцов довершил описание, научив деда собирать урожай пшеницы с экрана планшета, подаренный дедом на семилетие любимого внука.

Тимофей Савович протянул Андрею Степановичу какой-то маленький овальный предмет. Умирающий с трудом нащупал его в своей руке.

– Что это, Тимоша? – спросил Андрей Степанович, глядя на вошедшего широко открытыми глазами.

Жены в комнате не было. Очевидно, пока муж дремал, пытаясь вновь увидеть продолжение вещего сна, чтобы лично услышать голос Всевышнего, она вышла к соседям.

Мутный взгляд Тимофея не рассеял вопроса, тогда он спросил еще раз.

– Что ты мне принес, Тимофей? – уже немного с раздражением поинтересовался хозяин комнаты, которому помешали заснуть.

Он поднес руку к самым глазам, все еще неясно, полусонным взглядом рассматривая мелкий овальный предмет.

– Это флешка, – сказал Тимофей.

– Флешка! – удивился Андрей Степанович. – Какую в компьютер вставляют? – догадался он.

– Да.

– Но зачем она мне?

– Это не тебе.

– А кому? – удивился Андрей Степанович, опуская утомленную дрожащую руку. Он уже хотел было вернуть ее обратно, как вдруг услышал:

– Это для Господа.

– Для кого?! – он не поверил своим ушам.

– Ну … для Бога, – неуверенно начал Тимофей Савович, разминая скрюченные, покрытые морщинами пальцы. – На ней мои … просьбы … советы, – невнятно произнес он.

– Что за советы? – все так же недоуменно спросил умирающий.

– Я подумал, что если дать это на бумаге, то будет ненадежно, ведь бумага может разорваться, сгореть, сгнить. Кроме того, он ведь там, – он показал пальцем в потолок, – и вряд ли поймет наш язык. А вот в электронном виде – другое дело. Это язык космоса. Весь мир наполнен электрическими волнами, – он на мгновение затих, – ну, в общем, я думаю, – нескладно продолжил он, – что это будет получше бумаги. В конце концов, информация не зависит от носителя.

– И что в ней? – спросил Андрей Степанович, догадываясь, о чем идет речь.

– Ну, как бы тебе сказать, – он тяжело вздохнул, стал вновь мять руки. – Ты же сам видишь, мы не живем, а существуем. Пенсии ничтожны, восемьдесят процентов уходит на коммунальные услуги, которые все больше и больше. Правительство подняло пенсию на восемь процентов, а коммунальные услуги на отопление, свет и газ на триста процентов. Где справедливость, где равенство?! – возмутился он. – А ведь мы такие же люди, как и те, что в управлении. Бог ведь сделал нас одинаковыми, равными. А сколько у нас в Украине гробов-то приходит с востока? Почему гибнут невинные дети? Почему крестьянская земля пустеет? Скоро сеять некому будет, пока эти бандиты жиреют да на джипах разъезжают.

– Ну и что? Тебе то что?

– Да я … я всю жизнь честно проработал … – он замолчал, закрыл мутные от слез глаза уродливыми старческими ладонями. Его тело содрогалось от бессилия, он не мог остановить этот поток мучительной боли, напавшей на него так внезапно.

Андрей Степанович, освободившись от флешки, положил левую руку на голову, склонившегося на табуретке и все еще содрогающегося друга.

– Я передам, – сказал он, поглаживая старого друга.

Спустя некоторое время, когда неожиданный приступ прекратился и Тимофей Савович поднял голову, Андрей Степанович сказал:

– Я обязательно передам ее, если он возьмет.

– Возьмет, обязательно возьмет. Я, конечно, понимаю, что он наш создатель и ему не просто было сотворить нашу Землю и людей, но … если он будет так любезен и прочтет те малые мысли, которые я выразил в своем обращении к нему, то может, все поменяется.

– Обязательно, – утешительно сказал Андрей Степанович.

– Я не для себя, я же понимаю, что стар. Мне это уже ни к чему. За всю свою жизнь школьным учителем, я так и не смог купить дом, машину. Ты не поверишь, я ни разу не водил машину.

– Но ведь права мы вместе получали, – возразил Андрей Степанович.

– Да, но машину я так и не смог купить. Когда умерла жена, все наши скудные сбережения ушли на ее похороны, а теперь и мечтать нечего. Цены взлетели до облаков.

– Это верно, для нас купить машину или самолет – одно и то же, невозможно. Но зачем тебе об этом думать?

– Это не для себя. Я смотрю на своих внуков, которые навещают меня, растут и цветут, как цветы. Но не пройдет и двадцати лет, как они станут взрослыми. Я не могу им ничем помочь, понимаешь?

– Ну и что, у них есть родители.

– Да, есть, – как-то грустно сказал Тимофей Савович. – Но они уже повторяют мою судьбу. Мои дети … Они повторяют меня … – Андрей Степанович почувствовал, что его старый друг вновь начнет плакать. – Я это вижу, они все бедные. Их дети … Они такие славные, юные, их улыбки лучезарны, а глаза такие чистые, как лесные родники – свежие и наивные. Что их ждет? Бедность, упреки, ссоры, тяжесть, невыносимость и боль. Нет справедливости на Земле. Кто понаглее, кто жестокий … тот подминает слабых, а они у меня не из воинов, честные и простые, как и я сам.

– Ты что хочешь сказать, что был учителем и ни разу не брал взяток?

– Ни разу.

– Не верю.

– Это твое дело, но перед Богом я чист. Я … я всю жизнь верил, что воровать плохо, грабить – преступление, обманывать – бесчестно.

– Вот и стал стариком, – упрекнул его Андрей Степанович.

– Я не жалею себя, мне просто обидно …

– За что?

– Что мир не увидел. За всю свою жизнь я был лишь раз в Словакии. Больше я нигде не был, денег не было. Четыреста евро поездка стоит, недавно прочитал в газете, и это самая дешевая. А моя пенсия после выплаты за коммунальные услуги составляет, после пересчета по курсу, десять долларов.

– Да … – только и вымолвил Андрей Степанович. – Ты думаешь, он прислушается к твоим советам?

– Я верю в это, в справедливость. Он ведь не жесток. Был один святой, который хотел сделать нашу жизнь без мук, но его застрелили или отравили. Не хотят они, чтобы были счастливыми все, ведь тогда им мало счастья достанется.

Он ушел, пожав на прощание руку Андрея Степановича. Когда тот рассказал об этом визите жене, она сказала с какой-то грустной улыбкой:

– А мы ведь тоже нигде не были. Может, хоть на том свете увидим мир. Людмила сказала, что смерть для тебя будет легкой, ты ничего не почувствуешь, потому что этого хочет Он.

 

2.

В полдесятого, когда в коридоре затихла суета соседей, в дверь постучали три раза. Андрей Степанович, хоть и находился в кровати, пытаясь войти в контакт с Господом, читая Библию, принесенную Надеждой Абрамовной, все же узнал знакомый сигнал.

– Это Борис. Пришел проведать друга в последний час, – сказал он жене.

Люба впустила соседа, а сама пошла на кухню, сказав, что у нее там есть дела, на самом деле она хотела оставить друзей одних, чтобы они могли поговорить наедине.

– Что, помирать собрался? – все еще не веря в слухи, сказал Борис Петрович.

– Да, вот, как видишь, – он указал на Библию, лежащую слева от подушки. – Принесли Библию, советы для Бога, – он указал на маленькую флешку, лежащую справа от подушки. – Ты что принес, старый друг?

– Надежду на скорое выздоровление.

На утомленном и бледном лице Андрея Степановича заиграла тень улыбки.

– Ну, если чувство юмора есть, значит и помирать нечего, – сказал Борис. – Ты как себя чувствуешь? Боль отпустила? – и, тут же, вдогонку вопросам ответил, – вижу, что легче.

– Говорят, что это божья сила.

– Ерунда! Бог давно уже забыл о нас. Вселенная ведь бесконечна. Сотворил людей, землю, а потом забыл, где и что сделал, ведь у нас миг жизни, а у него вечность. Так мы затерянные и плаваем тут, на этом камне, еще мокром от его слез. А флешку кто принес? Дай-ка угадаю. Тимофей?

– Он самый, жалуется в ней на тяжесть жизни и несправедливость судьбы, – сказал Андрей Степанович.

– Хм. Хочет справедливости?

– Он не хочет быть бедным.

– Если все будут богатые, то кто же тогда работать будет, кто землю пахать станет? Богатые ведь не привыкли землю буравить, им бы потреблять, да и то скукотища. Нет, Андрюша, все продумано до мельчайших деталей, как в шахматах: логично и разумно.

– Как в шахматах? А как же быть с болью?

– Боль испытывает лишь наше тело, оболочка. Душа же не материальна. С гибелью тела и память, хранящая боль, угаснет. Воспоминаний не останется.

– А как же душа?

– А вот душа настрадается, это ее главное и единственное свойство – страдание, – после минутной паузы, в процессе которой каждый думал о своем, он сказал: – а не сыграть ли нам партию, напоследок.

– И то верно, последнюю, – согласился Андрей Степанович.

– Где они?

– Там, на подоконнике, за занавеской.

Борис Петрович взял доску, подошел к кровати.

– Ну, двигайся.

– Зачем, мне и так удобно.

– Хочу лечь с тобой рядом. Вместе жили, вместе играли, может, и умрем вместе.

Андрей Степанович посмотрел на друга взглядом, который появляется между друзьями, когда они понимают друг друга без лишних слов.

Он пододвинулся, а Борис лег рядом, раскрыл доску, высыпав фигуры, и установил ее одной стороной на своей груди, а другой – на груди Андрея. Расставив шахматные фигуры, они стали играть, не раз ловя себя на мысли, что эту партию они уже когда-то играли.

Обменявшись пешками, а потом слоном на коня, Борис Петрович сказал:

– Расскажи о нашей жизни ему.

Рука Андрея Степановича зависла над шахматной доской, а взгляд пары туманных глаз невольно покосился в сторону Бориса.

– И ты туда же.

– Что поделаешь, я ведь тоже человек. Жить на земле и не страдать – невозможно. А мне так это надоело, мочи нет.

В этот момент тихонько открылась дверь и вошла Люба. Этим партия и кончилась. Налетев, как птица, защищавшая свое гнездо, она прогнала Бориса Петровича, но интересную шахматную позицию друзьям все же удалось сохранить, хоть доска с расставленными на ней фигурами тихо и плавно переместилась на секретер. Друзья расстались, как джентльмены: отдав должное сильной позиции противника, но в мыслях сохранили преимущество комбинации за собой, в надежде разгромить соперника завтра.

Но завтра этому матчу не суждено было завершиться, так как ночью Андрею Степановичу стало тесно в груди, потом появился жар и нестерпимая боль. Когда перепуганные и полусонные соседи вызвали скорую, больной уже ничего не чувствовал. Так, в беспамятстве, его тело унесли на носилках. Все пять дней, в течение которых лучшие врачи Еврейской больницы Одессы боролись со смертью, все жильцы коммунальной квартиры, где проживало восемь соседей в шести раздельных комнатах, думали о счастливом Андрее Степановиче, фантазируя его встречу с Богом и каждый представлял, как о нем рассказывал избранник Бога, перечисляя все его хорошие стороны, вспоминая все земные муки души.

«Клиническая смерть?» – так сказал молодой доктор, привезший на машине скорой помощи возвратившегося с того света Андрея Степановича.

– Теперь ему нужен покой, – сказал он на прощание.

В комнате столпились все. Пришла даже Арина Семеновна, не выдержав своего годичного заточения. Выйдя из своей скромной кельи, она, глядя на Людмилу, державшую на груди Библию, твердо заявила:

– Следующей буду я! Он мне приснился этой ночью.

Никто не придал ее словам значения, ведь все взгляды и мысли были направлены в сторону Андрея Степановича, лежащего на своей кровати. Еще более бледное, чем до больницы, лицо Андрея Степановича ничего не выражало, оно было схоже с лицом Девы Марии с поднятыми глазами. Он смотрел на все, что его окружало сразу.

Казалось, что взгляд этого святого человека, побывавшего в замке Бога, объединял всё сущее. Его глаза искрились просветлением. Они были широко раскрыты и все еще хранили в себе частичку загробного мира.

– Ну что? Что молчишь? – первым, не выдержав, нарушил гробовую тишину Борис Петрович.

– Как там? – спросила Людмила. – Ты говорил с ним?

– Ты передал ему мои советы? – тихо, с глубокой надеждой, спросил Тимофей Савович.

Молчала лишь Люба, она сидела на табуретке у изножья кровати, склонив голову и молча глотая слезы, медленно скатывающиеся по ее разрыхленному морщинами лицу.

– Нет, – наконец издал Андрей Степанович.

– Нет! – удивились в один голос супруги Гордиенко.

– Что нет? – спросила Арина Семеновна, дотронувшись двумя пальцами до Библии, которую Людмила прижимала к груди все сильнее.

– Не тяни, Андрей! – не выдержал Борис Петрович, уставившись совиными глазами на просветленного друга.

Какая-то едва заметная зловещая улыбка проскользнула на лице Андрея Степановича, но этого было достаточно, чтобы во всех присутствующих поселился безумных страх. Людмила перекрестилась. Андрей Степанович медленно обвел всех взглядом, теперь его лицо выражало насмешливую гримасу, от которой перекрестился дрожащей рукой Федор Александрович.

– А нет там никого, – сказал божий избранник.

Его лицо приняло обычный вид – ничего не выражающий. – Нет никакого Бога. Я был там, лишь пустота. Ясно вам! – с бессильной злобой выбросил он, и вновь опустил голову, направив взгляд на потолок, где по-прежнему была очерчена картина из причудливых тонких линий трещин. Затем, словно не желая говорить, он закрыл глаза, скрестив на груди руки. Наступила гробовая тишина.

– Вот те раз! – воскликнул Борис Петрович.

– Этого не может быть! – раздраженно сказала Людмила, опуская руку с Библией и уползая прочь, захватив мужа.

– Чертовщина, – сказала Арина Степановна, перекрестившись, и убралась прочь в свою комнату, откуда спустя пять минут начали раздаваться привычные для всех стоны умирающей.

Все разошлись, разочарованные, не верящие избраннику, со своими смутными и безумными мыслями. Но это и не удивительно, ведь сегодня им открылась тайна. Люба по-прежнему сидела у изножья кровати и тихо плакала.

Лишь один Андрей Степанович был спокоен. Он вспоминал, как во время операции, где его больное, измученное, дряхлое тело было оставлено для четырех мокрых от волнения утомленных врачей, безуспешно пытавшихся вернуть жизнь, а душа поднялась над комнатой, потом взлетела над больницей, облетела город, где он за миг вспомнил всю свою жизнь: детство, юность, зрелость и неизбежную мучительную старость. Когда он поднялся выше и кадры его прошедшей жизни испарились, он ощутил себя в объятиях белой, ослепительной, воздушной перины, схожей с облаками, рассеявшимися, как легкий туман. Теперь, после непродолжительного времени, которое показалось ему вечностью, его окружали вечные предрассветные сумерки и тишина, полная, абсолютная, без мук и тревог, без мыслей, без движений. Он вспомнил! Он вспомнил это состояние покоя, в котором находился. Это было потрясающе! Теперь, пребывая в своем прежнем облике, на своей вонючей кровати, от которой несло старостью, видя все эти измученные жизнью дряхлые больные тела с уродливыми морщинами и проклиная этих четырех аматоров, резавших его тело, он понял, как ему было там хорошо, как он блаженствовал в вечном покое божественной тишины.

 

Борис ПЕТРОВ. Ошибка. Рассказ

Давно ожидаемое событие произошло ранним утром, еще до восхода, когда на улице переливалась холодная заря позднего сентября.

Жена и дочери месяц как уехали отдыхать – сразу после того, как к нему подошел коллега Антон и, отворачиваясь, пряча глаза, сказал:

– Старик, слушай… Меня о тебе вчера спрашивали. Понимаешь?

Но о чем спрашивали – не сказал, да он и без пояснений понял.

Он понял очень хорошо и первым делом отослал жену и детей – аккуратно, так, чтобы никто ничего не заподозрил: виза открыта, бархатный сезон – чудесное время для отдыха на море. Ах, Антон, вот спасибо, товарищ верный, нашел силы предупредить: недаром дружили, значит.

Он так хорошо понял, что стал собираться сразу после отъезда семьи: вычитал в интернете, что нужно взять, и уложил сумку, и ждал, ждал, не верил и ждал, ждал и не верил, пока не прозвонил домофон из коридора – резкий, как клекот.

– Кто?

Читать дальше 'Борис ПЕТРОВ. Ошибка. Рассказ'»

Евгений МИХАЙЛОВ. Ответный выстрел. Рассказ

“Теперь и мне пришла охота пошутить…” 

А.С. Пушкин  Выстрел

 

Прекрасным утром после Троицына дня студент- второкурсник юридического факультета Костя Лосихин с нетерпением поджидал свою однокурсницу Манечку, которую пригласил прокатиться на лодке по Клязьме в окрестностях дачи своего дядюшки, обещая незабываемые впечатления:

– Я предлагаю Вам вместо московской толчеи и духоты благотворное общение с матерью-природой. Что может быть лучше?               

Молодой человек испытывал к девушке явную симпатию, не решаясь пока заговорить с ней об этом. Их объединяла не только совместная учёба, но и увлечение поэзией. Регулярно посещая собрания поэтов-символистов, они и сами пытались что-то сочинять. Косте удалось даже поучаствовать в одном из сборников.

Поэтому, когда он пообещал прочесть свои новые стихи, Манечка, до этого размышлявшая над предложением, тут же согласилась.  И вот она на причале.  Заметив, что гостья затрудняется спуститься в лодку, Костя поддержал её за талию, занеся даже это малозначительное прикосновение в свой актив.

Природа, словно по заказу, в этот день благоприятствовала путешествию. Неширокая, медленно движущаяся, чистая река, буйство зелени по обоим берегам, серебристые рыбки, выпрыгивающие из воды, разноголосый птичий гомон создавали удивительную по восприятию картину. Костя в шутку пугал Манечку байкой про скрывающегося где-то здесь сбежавшего из цирка крокодила.  Манечка притворно ужасалась.

Читать дальше 'Евгений МИХАЙЛОВ. Ответный выстрел. Рассказ'»

Олег Макоша. Старуха Васильева. Рассказ

 

Старуха Васильева умирала восьмой год. И сама измучилась, и всех вокруг. «Вокруг», это – старший сын Гриша, его младший брат Рома и средняя сестра Алевтина Александровна. Еще активно помогал друг семьи – Марик Жуковский – художник-минималист на музейной ставке. Ну как помогал, заезжал с утра, привозил батон хлеба, бутылку молока и сизую селедку. Очень хороший человек.
        А держалось все, конечно, на старшем Грише. 
        И первое, и второе, и пятое, и десятое.
        Он и помыть мать, и подгузники поменять, и еду сготовить, и подколымить где придется по плотницкой части.
        Живут они в деревянном бревенчатом черном доме в поселке Сортировочный, за стенкой младшая сестра матери, тетка Глафира. Та, в отличие от старухи Васильевой, бодра, активна, репрезентабельна, чтобы это слово ни значило. Тоже заходит, и не редко. То советом поддержит, то жизнеутверждающим восклицанием, то блинами лично испеченными, хотя их сейчас, конечно, жарят, а не пекут. Эгей, кричит, племяннички, и ты тоже, дура Алевтина, как дела?! Те ей бодро отвечают, да как всегда – живем, не тужим. Ну и молодцы.
        Вот эта тетка в субботу и померла. 
        Точнее в ночь с пятницы на субботу.
        По субботам во всем поселке банный день, и тетка Глафира тоже готовилась, как полагается – воду таскала назавтра, баню собиралась топить, белье чистое приготавливала и прочее.
        А ночью померла.

Читать дальше 'Олег Макоша. Старуха Васильева. Рассказ'»

Виктор ЕСИПОВ. Биография, стихи и предисловие Б.М. Сарнова к книге стихотворений «Стихи разных лет» (Л., «Сфера», 1994)

Журнал «Гостиная» поздравляет Виктора Есипова со славным юбилеем!

 

Виктор Михайлович Есипов, поэт и литературовед, родился в Москве в1939-м году в семье художника-живописца. В 1961 г. он окончил Калининградский технический институт рыбной промышленности и хозяйства (до 1959 г. — Московский институт рыбной промышленности) и с 1961 по 1991 работал инженером-проектировщиком в учреждениях Минэнерго СССР. Первая поэтическая публикация состоялась в 1974 году в журнале «Юность». После этого стихи Есипова публиковались в журналах «Знамя», «Смена», «Литературной газете», альманахах «Поэзия», сборниках «Дня поэзии». Он является автором трех книг стихов: «Общий вагон» (1987), «Стихи разных лет» (1994)  «Лепта» (2016).  В качестве литературоведа начал выступать с 1989 года. Сфера его научных интересов: биография и творчество Пушкина, русская поэзия пушкинской поры, поэзия Серебряного века, творчество Василия Аксенова. Литературоведческие статьи Есипова публиковались в журналах и специальных научных изданиях: «Вопросы литературы», «Филологические науки», «Вестник РАН», «Русская литература», «Московский пушкинист», «Временник пушкинской комиссии», «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Литература в школе».

 

Виктор Есипов является автором пяти литературоведческих книг: «Царственное слово» («Сампо», 1998), «Пушкин в зеркале мифов» («Языки славянской культуры», 2006), «Божественный глагол» («Языки славянской культуры», 2010), «От Баркова до Мандельштама» («Нестор-История», 2016), «Мифы и реалии пушкиноведения» («Нестор-История», 2018). Он ответственный редактор тт. IV, V и VI Собр. соч. А. С. Пушкина, размещенных в хронологическом порядке, издаваемого ИМЛИ РАН.

 

С 2003 по 2009 Виктор Есипов был литературным представителем Василия Аксенова в редакциях и издательствах России. После смерти Василия Аксенова готовил к публикации материалы из американского архива писателя и публиковал их в журналах «Вопросы литературы», «Октябрь», «Знамя», «Казань», «Дарьял», «Интерпоэзия» (Нью-Йорк), «Новый свет» (Канада). По материалам американского архива Аксенова он подготовил к изданию и издал книги: «Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции» («Астрель», 2012); «Одно сплошное Карузо» («Эксмо», 2014); «Ловите голубиную почту». Переписка 1940-1990 гг. (АСТ, 2015); «Остров личность» (Эксмо, 2016). В 2012 году в «Эксмо» вышла книга воспоминаний «Об утраченном времени», в 2016 году в «Рипол-Классик» — книга «Четыре жизни Василия Аксенова».

Виктор Есипов является старшим научным сотрудником Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН с 2006, членом Союза писателей Москвы с 1995 г., а также членом Союза российских писателей» с 2018 г. и Международного Пен-Клуба.

 

Лауреат премии журналов «Октябрь» (2011), «Вопросы литературы» (2013), «Новый свет» (Канада, 2017). Участник международных Пушкинских конференций: Париж    1999; Петербург — 2002, а также трех международных конференций по творчеству Василия Аксенова: Александрия, штат Вирджиния, США  — 2010; Дом Русского зарубежья, Москва   — 2012; Казанский университет, Казань  — 2013.                                                           

Живет в Москве.

Читать дальше 'Виктор ЕСИПОВ. Биография, стихи и предисловие Б.М. Сарнова к книге стихотворений «Стихи разных лет» (Л., «Сфера», 1994)'»

Ирина РОДНЯНСКАЯ. Ответы на «пушкинскую анкету» о состоянии литературной критики

           Я не специалист по общему спектру критики пушкинского круга и тем более пушкинского времени, притом в сопоставлении того и другого с современностью; это была бы серьезная филологическая работа, требующая немалой эрудиции. Поэтому я буду плясать от печки, от всесогревающей и всегда пламенеющей печки, – от самого Пушкина, как правило, опережающего свое время и выходящего за пределы своего круга. (А.С. Пушкин цитируется ниже по т. 7 его ПСС в 10 тт., М., 1949, с указанием стр.).

Вероятно, все, отвечавшие на эту анкету, не обошлись без знаменитой цитаты: «Критика – наука открывать красоты  и недостатки в произведениях искусства и литературы. Она основывается на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель <…> на  глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений» (1830 – год, когда Пушкин активно занялся журналистикой и много думал над подобными вещами; с. 159-160). Здесь речь идет о критике как эстетической экспертизе, что было и остается ядром литературно-критической деятельности, несмотря на периоды, когда оно отодвигалось у нас на относительную периферию, будучи вытесняемо «реальной критикой» 1860-х гг. (для которой произведение становилось лишь поводом к социальному анализу текущей действительности) или советским идеологическим догматизмом. Замечу, что Пушкин, говоря о правилах, коими руководствуется художник, имеет в виду не  только преобладающий в данное время канон (или, на  нашем суконном языке, – «художественный метод»), но принципы и приемы, выработанные для себя лично художественной индивидуальностью. «Старайтесь  полюбить  художника, ищите красот в его созданиях», – пишет  он  тут же.  Без такой «любви  к художнику», т. е без деликатного вхождения в  его акцентуацию, содержащую разгадку замысла, литературно-критический анализ теряет смысл, – так что это лаконичное указание Пушкина бесценно. Собственно, здесь кроется и ответ на вопрос, обращенный к «анкетируемому»: что побуждает его, критика, писать? Именно восхищение красотой художественного творения и стремление передать это впечатление читателю косвенным аналитическим образом. Обнаружение же казусов, когда объект критики занимает в общем мнении незаслуженно высокое место или попросту несостоятелен художественно, – занятие, для критика важное, но все-таки второстепенное. А «деятельное наблюдение» за движением литературы в его наиболее примечательных вехах – задача, в сущности, историософская, при наличии выводов и прогнозов, действительно, сближающая критическую мысль с наукой, каковым именем Пушкин ее и называет.

Читать дальше 'Ирина РОДНЯНСКАЯ. Ответы на «пушкинскую анкету» о состоянии литературной критики'»

Надежда КОНДАКОВА. Свет правды

 

Вот уже  220 лет читающая и думающая Россия – а это и есть истинная Россия! – разгадывает загадку, в чем же кроется неиссякаемая притягательность Александра Сергеевича Пушкина, поэта и человека. И вторая загадка – почему все попытки сбросить Пушкина с корабля современности, забыть, переврать или  исказить его,  все эти попытки, как прошлые, так и нынешние, а равно и будущие (а уж они явятся непременно!) кажутся нам только жалким эпатажем, пустым  желанием  пристегнуть себя к Пушкину, прокатиться за его счет на вороных его неумирающей славы.

Почему, даже на время увлекшись какими-нибудь «прогулками» с эпатажных дел мастерами, Россия все-таки возвращается к первоисточнику, минуя апокрифы и  всех  его исказителей? Почему мы все-таки  верим  Пушкину, а не его соглядатаем и толкователям? Ответ, на мой взгляд, очень прост. Александр Сергеевич Пушкин никогда не врал. Все, что он написал, сказал и сочинил в своих стихах – чистая правда. Правда его великой души, его гениального ума. Он на бумаге словно передал нам себя самого таким, каким его сотворил Господь. А Господь вложил в этот сгусток божественной энергии столько света, столько любви, что в пересчете на минуты его короткой по земным меркам жизни получились огромные, неизмеримые величины.

                Есть большие поэты, сочинившие себя, придумавшие свою позу, свою подчас очень убедительную легенду, в которую мы можем поверить и верим. (К примеру, Николай Клюев, Михаил  Кузмин, или тот же Бенедиктов; ранний Блок). Но стоит только копнуть глубже – обязательно наткнешься на разночтение стихов и жизни, поэзии и судьбы. У Пушкина этого нет по определению. У него нет даже малейшего зазора между личностью и поэзией. Он был в юности «афеистом» и написал «Гавриилиаду» и некоторые стихи, о которых сожалел потом всю жизнь. Он стал с возрастом глубоко верующим человеком, и его стихи об Иуде: «И сатана, привстав, с веселием на лике, / Лобзанием своим насквозь прожег уста / В предательскую ночь лобзавшие Христа» (Подражание италианскому»)  или  знаменитое «Отцы пустынники и жены непорочны» ни на минуту не заставляют нас усомниться  в истинности этой веры. То же самое можно сказать и о любовной лирике Пушкина. Разысканы практически все адресаты этой лирики. О ней написаны томы и томы ученых книг.  По дням восстановлены его романы и пылкие увлечения. И опять же никакого зазора, никакой трещины между самим поэтом и вылившимися в стихи чувствами.

     

         Я вас люблю, хоть и бешусь,

                 Хоть это труд и стыд напрасный,

                 И в этой глупости несчастной

                У ваших ног я признаюсь…

                …………………………..

         Быть может, за грехи мои,

                Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!

Я сам обманываться рад!

         1826 (адресат: Александра, падчерица П.Осиповой)

 

Или:  Я Вас любил. Любовь еще быть может,

                 В душе моей угасла не совсем.

                1829   (адресат: Анна Оленина)

 

Или такой пример, как общеизвестное  «Я помню чудное мгновенье…», стихи, обращенные к А.П.Керн. Он был влюблен и воспел возвел эту сильнейшую влюбленность в бессмертие. Часто в контраргумент приводят известное письмо Пушкина. к Вяземскому, или похожее письмо к кузену Анны,  давнему приятелю Вульфу, где поэт шутливо интересуется, как там поживает «вавилонская блудница», имея в виду свою бывшую возлюбленную. Но и тут он ничуть не слукавил и не притворился.  Ведь его любовь прошла. К тому же,  поводов для светских осуждений эта прелестная женщина, несчастная в браке,  давала множество. На старости даже отец Александра Сергеевича – Сергей Львович пытался недвусмысленно ухаживать  за ней…

     Отдельно я  хочу коснуться лишь одной  страницы,  в жизни Пушкина, той, которую считаю своим маленьким  открытием,  скорее даже – догадкой.

         Еще отроковицей  я  очень любила  стихотворение  «Зимнее утро». Хрестоматийное. «Мороз и солнце, день чудесный.  / Еще ты дремлешь, друг прелестный – / Пора, красавица, проснись: / Открой сомкнуты негой взоры, / Навстречу северной Авроры / Звездою севера явись…» И никак не могла взять в толк, сначала – почему эти стихи  трактуются школьным советским курсом только как стихи о природе, о русской зиме, а позже – почему среди всех разысканных адресатов нет той, к кому обращены эти нежные строки: 

 

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась;

Луна, как бледное пятно

Сквозь тучи мрачные желтела,

И ты, печальная сидела –

А нынче…  погляди в окно…

 

Ведь совершенно явно – в  стихах речь идет о конкретной женщине, причем, близкой поэту, находящейся рядом с ним …

                Позже, когда мы с мужем, физиком  и пушкинистом, стали работать над книгой «Пушкинский календарь», я решила разобраться в этой истории.

Еще раз повторю – Пушкин никогда не врал и не путал следы. Его дивные письма – источник многих догадок  исследователей. 

Стихотворение  «Зимнее утро» датируется 1829 годом. Написано оно в начале декабря. Где был поэт в это время? Открываем письма. 16 октября 1829 года. Пушкин по пути из Петербурга в Москву ненадолго заезжает в тверское имение Вульфов  Малинники  и оттуда  сообщает своему другу А.Н. Вульфу: «В Малинниках я застал одну Анну Николаевну…».

Что происходит дальше? Заехав на денек, он  задерживается в Малинниках почти на полтора  месяца!  Пишет там 7 главу «Онегина», Посвящение к «Полтаве» и… стихотворение «Зимнее утро», обращенное к некоей печальной женщине, с которой поэт в описанное им время находится в одном доме. «Пора, красавица, проснись…»  И  в этом обращении – уже есть «наводка»…

Захотелось заглянуть поглубже,  познакомиться с  Анной Николаевной Вульф поближе.

Впервые увидела она Пушкина, практически своего ровесника,  в 1917 году. Но настоящее , глубокое и жертвенное женское чувство пришло позже. Летом 1824 года  Тригорское, соседнее с Михайловским имение Осиповых-Вульф, стало для опального поэта на целых два года вторым домом. Здесь пережил он не одно увлечение, знал к себе расположение не одного женского сердца обитательниц и гостей Тригорского.  Здесь происходил знаменитый его роман с Анной Керн, близкой родственницей  Прасковьи Осиповой-Вульф. Да и сама Прасковья Александровна, хозяйка имения и мать Анны Вульф, как известно, любила Пушкина заботливой и нежной, не столько материнской, но, может быть, самой сильной, последней женской любовью… Эта история не раз описана.

Но Анна Николаевна – статья отдельная.  Она была умна. И знала, что больших волнений в Пушкине не вызвала. Всё понимала, всё видела, но ее собственные чувства к нему были сильнее разума.  Она считала себя прототипом Татьяны. Ее сохранившиеся письма к поэту по духу действительно напоминают знаменитое письмо его героини. Но, как мы понимаем, поэт в своих поступках не следовал Онегину. Он принял любовь Анны, уверял ее, что она слишком умна, чтобы «иметь предрассудки», и, не будучи сам захвачен сильным чувством, подарил ей короткое счастье и привязанность на всю жизнь. Забегая вперед, скажем, что замуж Анна Николаевна так и не вышла. Умирая, завещала сестре уничтожить все письма  поэта. По счастью, часть из них сохранилась – и даже по ним мы можем реконструировать этот не совсем обычный роман.

Многие пушкинисты считают, что поэт относился к Анне Николаевне иронически, основывая это мнение на его письме от 21 июня 1825 года. «Итак, Вы уже в Риге, одерживаете ли победы? Скоро ли выйдете замуж? Застали ли уланов?»

 Однако то был еще период платонический в их отношениях, и насмешливость здесь действительно прочитывается.

 Но несколько дней 1826 года, проведенных Пушкиным  во Пскове,  где  то же время оказалась и Анна Николаевна с матерью, судя по всему, изменили характер этих отношений.  Ее письма – последующего периода прямо  свидетельствуют об этом. «Должна ли я проклинать или благославлять Провидение, пославшее Вас на моем пути в Тригорское?»… «Боже, какое волнение я испытала, читая Ваше письмо, как я была счастлива… Вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете…» «Боже, когда же я Вас увижу опять…» «Много счетов нужно было бы мне свести с Вами, но горесть, что я больше не увижу Вас, заставляет меня все забыть… никто в жизни не заставит меня испытать тех волнений и ощущений,  какие я пережила рядом с Вами…» 

…И вот, спустя почти три года, завернув  в Малинники, поэт случайно застает там эту любящую его женщину в одиночестве.  И задерживается подле нее, как уже сказано,  на полтора  месяца.

Все это время, он много и плодотворно работал. Но в начале декабря засобирался в Москву…  И, по-видимому, один из последних дней его пребывания в Малинниках так детально, так правдиво  и точно описан в стихотворении под скромным и закамуфлированным названием – «Зимнее утро». 

 

Вся комната янтарным блеском

Озарена. Веселым треском

Трещит натопленная печь.

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть ли в санки

Кобылку бурую запречь?

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый,  предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь  густые, 

И берег, милый для меня.

 

Стихотворение  «Зимнее утро» –  убедительный  образец  поэтической искренности и благородной, благодарной  мужской нежности к печальной женщине, другу «милому» и «прелестному», расставание с которым – неизбежно.

В том же 1829 году в альбоме сестер Ушаковых Пушкин изобразил молодую женщину, стоящую на дороге, у верстового столба с надписью «от Москвы 235». Он был, как известно, хороший рисовальщик. Внешнее сходство ее с Анной Николаевной Вульф  несомненно, а цифра соответствует расстоянию от Москвы до Малинников, где она тогда жила…

         И еще о письмах. Надо сказать, эпистолярный жанр в творчестве Пушкина занимает особое место. Вот небольшая справка. На сегодняшний день наиболее полный корпус эпистолярного наследия Пушкина насчитывает 786 сохранившихся писем (и еще несколько – приписываемых ему), начиная с первых, 1816 года, лицейской поры, и до двух последних писем, написанных в утро дуэли, одно – к атташе французского посольства виконту Оливье д’Аршиаку, и другое – к детской писательнице Александре Ишимовой. Всего январем 1937 года, последним месяцем жизни поэта,  помечено 13 посланий, разумеется, мы говорим о сохранившихся.

Таким образом, на сегоднящний день эпистолярное наследие Пушкина, это один  900-страничный том, который лично я, уезжая их дома надолго, всегда беру с собой. Почему именно его, спросите вы? Да потому что письма Пушкина – это прежде всего – сам Пушкин, от первого лица, где он  и  комментатор, и интерпретатор своих художественных текстов,  это Пушкин без двухвекового «хрестоматийного глянца». Письма можно читать с любой страницы, с любого абзаца, и они, читанные не однажды, не надоедают, не утомляют, в них Александр Сергеевич – твой собеседник, твой конфидент и неназойливый, смелый учитель жизни, всякий раз удивляющий и восхищающий то благородным сердцем, то гениальным умом.

      Впервые   несколько писем Пушкина опубликовал его  биограф П.В.Анненков в 1855 году в «Материалах к биографии А.С.Пушкина».  И тогда же стало ясно их огромное значение  для изучения жизни поэта. Однако, когда спустя три года, (прошло 20 лет после смерти поэта!) Соболевский опубликовал его письма к брату Левушке (Льву Сергеевичу Пушкину, к тому времени уже тоже почившему)  разразился скандал. 

                «В них (письмах – НК) много неуместного и неприличного»  И резон: «Пушкин еще слишком нам современен, чтобы выносить сор из его избы; мало ли что мог брат наговорить брату в частном письме, но из того не следует, что он  то же самое мог сказать на площади, а печать – та же площадь. Жена его, дочери, сыновья, живы – к чему его раздевать при них догола» – писал друг поэта князь Петр Вяземский другому его другу Степану Шевыреву.

Или вот сентенция цензора Елагина: «Напечатание писем Пушкина крайне неприлично, а без согласия  наследников его – совершенно противно цензурному правилу. В письмах его много… непристойностей. Тут есть неуместные шутки и отзывы об отце…»

И сын Григорий Александрович написал жалобу в том же духе: «Эти письма, написанные отцом моим в ранней молодости – письма совершенно домашние, семейные, и печатать их можно лишь с согласия тех, кому адресованы послания…»

                По счастью, это выступление сына не остановило публикаций. Да и сам тот факт, что во времени сохранилось столько писем Пушкина, свидетельствует о том, что современники не считали их делом частным и не важным для нас, потомков.

Уже в 1861 году в Париже увидела свет значительная часть посланий Александра Сергеевича  к жене.

                Тут надо сказать, что благодаря постоянным странствованиям поэта, в том числе, и после его женитьбы  – в семье осталась такая обширная переписка.

Кстати, о странствованиях: В.В. Чепкуновым подсчитано, что если сложить все версты, проделанные поэтом по российским дорогам и бездорожьям, то получится ошеломляющий результат: 39 880 нынешних километров. Для справки – длина земного экватора составляет чуть больше 40 000 км. Всего одна поездка в Париж или Китай, (куда так рвался Пушкин) – и можно было бы сказать: он обогнул земной шар по экватору!

Так чем же ценны письма поэта?  И.С. Тургенев, получивший  их для издания, писал: «В этих письмах так и бьет струею СВЕТЛЫЙ и МУЖЕСТВЕННЫЙ ум Пушкина, поражает ПРЯМИЗНА и ВЕРНОСТЬ его взглядов, МЕТКОСТЬ и как бы невольная красивость выражения, ОНИ БРОСАЮТ ЯРКИЙ СВЕТ на САМЫЙ ХАРАКТЕР Пушкина и дают ключ ко многим… событиям его жизни». «Несмотря на свое французское воспитание,  – писал он далее, – Пушкин был и остается не только самым талантливым, но и самым русским человеком того времени; и уже с одной этой точки зрения его письма достойны внимания каждого образованного человека…»

         Появление писем Пушкина к жене (умершей в 1865 году в возрасте 53 лет) обратило на них общее внимание. Хотя и на сей раз раздались протестующие голоса сыновей. Тургенев писал Стасюлевичу, что «сыновья собираются приехать в Париж и поколотить его за издание писем отца».  Но раздались и другие голоса. Например, Анненков был в восторге: «Семейная мина Пушкина так же хороша, как поэтическая и жизненная вообще его мина». Критик Буренин писал, что письма эти «до некоторой степени уясняют существенные причины катастрофы, приведшие поэта к могиле…» «По тому, ЧТО писал Пушкин, можно составить ясное представление столько же о самом поэте, сколько о его корреспонденте».

 Каратыгин: «Во всех этих письмах видим пылкую, страстную натуру Пушкина в трех фазах сердечной деятельности: в дружбе, любви и ненависти… Доброе, любящее сердце поэта проглядывает сквозь самое его злоязычие…»

Первый сборник пушкинских писем вышел в 1882 году, а через пять лет (1887) они вошли в научный и жизненный обиход,

стали читаться, как художественная проза, и каждый находил в них источник высокого наслаждения, любуясь умом Пушкина и языком самих писем.

Точную характеристику эпистолярного наследия  дал Академик Российской Академии Наук Л.Н. Майков:

 

Письма Пушкина – одно из удивительнейших проявлений ЕГО ГЕНИЯ. Чуждые всякой искусственности, всякого сочинения, они поражают разнообразием своих особенностей; те из них, которые писаны жене или друзьям, отличаются горячностью чувства, задушевностью, порывистой откровенностью и нередко блеском остроумия; другие же письма, обращенные к лицам официальным или малознакомым поэту…несут на себе печать ясности и благородной правоты. Пушкин умеет в них быть приветлив и приятен, отменно учтив и даже когда нужно – почтителен, но решительно никогда не впадает в приторную любезность и всегда умеет избежать сухости, если только не ставит себе целью быть сухим.

    

        Ну и теперь перейдем к самим письмам, вернее, к некоторым цитатам из них, подтверждающих все, сказанное выше.

        Наиболее частыми адресатами Пушкина были его друзья или издатели (Жуковский, Вяземский, Карамзин и Карамзина, Нащокин, Погодин, Плетнев, Языков, Одоевский, Соболевский, конечно, Дельвиг и др.),  его родственники (в юности – это брат, реже – сестра Ольга (в замужестве Павлищева), дамы сердца (Анна Керн, Собаньская, Воронцова… и  все семейство соседок из Тригорского).  В поздние годы – его основным адресатом и конфидентом, была, конечно,  жена,  Наталья Николаевна. Из официальных лиц – сохранилась большая переписка с шефом жандармов и начальником  III отделения  (высшее полицейское и политическое наблюдение) Александром Христофоровичем  Бенкендорфом. 

               

         «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей; а перо так глупо, так медленно, письмо не может заменить разговора» – в одном из ранних посланий заметил 20-летний Пушкин. И многие современники в воспоминаниях отмечают, сколь блистателен был Александр Сергеевич в разговоре. Однако, жизнь его, как мы знаем, складывалась так, что сначала была так называемая «южная  ссылка» в Кишинев и Одессу, затем северная – в Михайловское,  под надзор отца. То есть, поэт был надолго отлучен и от дружеского,  светского Петербурга, и от московского круга друзей и единомышленников. Так что письма невольно заменили ему эти общения и «разговоры».

                С первых же лицейских писем 1816 года, 17-летний Пушкин предстает невероятно свободным человеком. Вот он пишет старшему литературному товарищу – 24-летнему кн. П.А. Вяземскому: «Уж не пеняйте, если письмо мое заставит зевать ваше пиитеческое величество; сами виноваты, зачем дразнить было несчастного, которого и так дергает бешеный демон бумагомарания».

         А вот столь же шутливый пассаж из эпистолы  той же поры к дяде, Василию Львовичу Пушкину, довольно известному в литературных кругах стихотворцу: «Итак, любезнейший из дядей-поэтов здешнего мира, можно ли надеяться, что вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников».

                В совсем ином тоне выдержаны письма Александра Сергеевича  к брату Левушке из Кишинева, те самые, публикация которых  так рассердила впоследствии его сына. «Сперва хочу с тобой побраниться: как тебе не стыдно, мой милый, писать полурусское, полуфранцузское письмо, ты не московская кузина – во-вторых, письма твои слишком коротки, ты или не хочешь, или не можешь мне говорить открыто обо всем – жалею; болтливость братской дружбы была бы мне большим утешением. Представь себе, что до моей пустыни не доходит ни один дружний голос – что друзья мои, как нарочно, решились оправдать  элегическую мою мизантропию – и это состояние несносно…»

       А вот еще демонстрация пушкинского непринужденного остроумия и  внутренней свободы. 21 августа 1821 года. Послано – из Кишинева в Одессу, одному из трех братьев Тургеневых.   Самому Александру Сергеевичу – только что исполнилось 22 года. «Поздравляю вас, почтенный Сергей Иванович, с благополучным прибытием из Турции чуждой в Турцию родную. С радостию приехал бы я в Одессу побеседовать с вами и подышать чистым европейским воздухом, но я сам в карантине, и смотритель Инзов не выпускает меня как зараженного какою-то либеральной чумою…»

И практически в то же время жалуется редактору «Сына Отечества» Н.И. Гречу: «…уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее  liberal, оно прямо русское, и верно почтенный А.С.Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и топталищем…» (Н.К.: так Шишков предлагал называть бильярд и тротуар; а еще брильянты – сверкальцами, эгоизм – ячеством…и так далее, то есть, все иностранные слова  он предлагал заменить на русские…) Тонкая ирония Пушкина над эскападами министра просвещения очевидна.

       Однако, не одна ирония да легкость стиля проглядываются в переписке молодого Пушкина. Удивительно, насколько уже серьезен и глубок ум этого человека, как значительно то, о чем он думает и говорит. В этом смысле замечательно одно из писем той же поры к брату. 1822 год. Поэту – 23 года, брату – на 6 лет меньше, всего 17.  Интересно, что пишет он его по-французски. Русский перевод некоторых цитат из этого письма звучит так:

       

Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае, твое поведение надолго определит твою репутацию, и, быть может, твое благополучие.

 

Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можешь вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и сверх того – еще молодо <…> Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

                Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобою овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

         Никогда не принимай одолжений. Одолжение – чаще всего – предательство. – Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

                Я хотел бы тебя предостеречь от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладевать ею…Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия.  Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.

                Никогда не забывай умышленной обиды – будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление. <…>

                Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется., и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым…

 

И обращение к Левушке брат завершает так: «Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта…Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден.

Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства».   

      Какой зрелый ум перед нами, какое доброе и любящее сердце!

Таким же сердечным, и открытым видим мы поэта в дружеской переписке. «Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он стал со мною обходиться с непристойным неуважением… Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое…» (А.И. Тургеневу)  

         «Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда – при англичанах дурачим Василья Львовича, при Me  де Сталь – мы заставляем Милорадовича отличиться в мазурке… Все это попадает в журнал и печатается в Европе – это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство…»

(П. Вяземскому, 1826)

Иным предстает Пушкин – светский человек. Более всего это проявляется в его деловой переписке. Вот письмо из Михайловского «заточения» в Петербург к вступившему на престол Николаю I.

 

Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора  легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства (…) Здоровье мое расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечении, в чем я представляю свидетельства медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи.»

 

А  в сообщениях с дамами, он то бешено влюблен и страстен, то уязвлено-грустен, то ироничен и проницателен. Но всегда – умен.

Вот образец письма к А.П. Керн (25 июля, Михайловское):

 

Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы – легкомыслие или кокетство позволить мне это…

 

Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных… Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши – это стараться не думать больше о вас… Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног

Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу.  

               

И спустя три недели – 13 августа – пишет ей же:

 

Перечитываю ваше письмо вдоль и поперек и говорю: (милая!  Прелесть! Божественная… а потом: (ах, мерзкая!) Простите, прекрасная и нежная, но это так. Нет никакого сомнения, в том, что вы божественны, но иногда вам не хватает здравого смысла; еще раз простите и утешьтесь потому что от этого вы еще прелестнее…<…>   

 

И чуть ниже – вновь о муже… «Как поживает подагра вашего супруга? Надеюсь, у него был основательный припадок через день после вашего приезда (Поделом ему!) Если бы вы знали, какое отвращение, смешанное с почтительностью, испытываю я к этому человеку! Божественная, ради Бога постарайтесь, чтобы он играл в карты и чтобы у него сделался приступ подагры, подагры! Это моя единственная надежда!…» 

Как мы догадываемся по тону письма, отношения перешли в другую стадию. Стихотворение  «Я помню чудное мгновенье…» уже написано…    

       Переписку с Анной Петровной, как впрочем, и с большинством адресатов женского пола, Александр Сергеевич  ведет по-французски.

   И можно сказать, единственная женщина, с которой практически вся переписка велась по-русски – это его жена. Наталья Николаевна Пушкина.  Чудесны пушкинские послания из Болдина, куда он отправился осенью 1830 года решать хозяйственные дела (подготовки к свадьбе) да и застрял в холерном карантине (Первая «Болдинская осень»).

(Заметим в скобках: вначале, еще невесте,  он писал еще по-французски!) Это говорит о многом.  В письме другу (Плетневу)  замечает: «Жена – не то что невеста! Куда! Жена – свой брат».

       Наталья Николаевна бережно сохранила все письма мужа к ней.  Более того, до какого-то времени были в целости и сохранности и ее письма. Внук Пушкина передал их в Румянцевский музей. (С 1861 года он находился в Доме Пашкова!) И в 1920 году они были подготовлены к печати. Целых три печатных листа! И вдруг исчезли. Никаких следов этих писем за прошедшие 99 лет так и не обнаружено. Остается слабая надежда, что эта драгоценность еще найдется. Возможно, они и по сей день находятся в какой-то частной коллекции…

Драматическая история. Эти письма, возможно,  пролили бы  свет и на последние трагические месяцы в жизни Пушкина. И уж во всяком случае, они бы могли снять печать неприязни многих пушкинистов к Наталье Николаевне. На мой взгляд, почти все они, (включая наших великих поэтесс Цветаеву и Ахматову)  были к ней предвзяты.  Пастернак едко заметил однажды: «Лучше бы Пушкин женился  на ком-нибудь из пушкинистов!»       

         И ведь верно было подмечено, что письма поэта многое говорят не только о нем, но и о его корреспондентах. Натали в письмах мужа  предстает не просто красавицей, скачущей на балах (хотя есть и это), но она его друг, мать его детей, его «ангел».

                «Здравствуй, женка, мой ангел! Не сердись, что я третьего дня написал тебе только три строки; мочи не было, так устал… (И далее он подробно и уморительно остроумно описывает свое путешествие в Москву и московские приключения подробно: где был, с кем виделся. За неимением места это пропускаем!) А заканчивает так:  «Надеюсь увидеть тебя недели через две; тоска без тебя; к тому же, с тех пор как я тебя оставил, мне что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени комендантской лестницы. Душа моя, женка моя, ангел мой! Сделай такую милость: ходи два часа в сутки по комнате и побереги себя…»

 

Вот еще несколько цитат из этих московских писем к жене:

 

Вечер  провел дома, где нашел студента дурака, твоего обожателя. Он поднес мне роман «Теодор и Розалия», в котором он описывает нашу историю. Умора.

 

* * * *

 

Дела мои затруднительны. Нащокин запутал дела свои более, чем мы полагали. К деду твоему явиться я не намерен.А делу его постараюсь помешать.

Тебя, мой ангел, люблю так, что выразить не могу… только и думаю, как бы удрать в Петербург –  к тебе,  женка моя.

 

* * * *

 

 

Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет, угла нет свободного – что делать? Все это поневоле меня бесит. Был… у Вяземской, у которой увидел я твоего Давыдова – не женатого (утешься)…

 

* * * *

 

Какая ту умненькая, какая ты миленькая! Какое длинное письмо! Как оно дельно! Благодарствую, женка!

Каретник мой плут. Взял с меня за починку 500 рублей, а в один месяц  карета моя хоть брось. Это мне наука: не иметь дела с полуталантами…

 

Кстати, смотри не брюхата ли ты, а в таком случае береги себя на первых порах. Верхом не езди, а кокетничай как-нибудь иначе…

 

Переписка с женой многое открывает в характере Пушкина, в его привязанностях и его внутреннем строе после женитьбы. Особенно хорошо виден переход от «афеизма» его  молодости  к христианской сдержанности и вере. Практически каждое письмо он заканчивает одинаково со словами «Христос с тобой и с Машей…» (дочь -НК) или «Целую Машу и благославляю, и тебя тоже, душа моя, мой ангел. Христос с вами».

 

«Дела мои идут своим чередом. С Нащокиным вижусь всякий день. У него в домике был пир: подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросенка»

 

«По пунктам отвечаю на твои обвинения:

Русский человек в дороге не переодевается, и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь?»

 

Из другого путешествия: «ямщики … стращают меня грязными проселочными дорогами. Коли не утону в луже, подобно Анрепу, буду писать тебе из Яропольца… Пиши мне о своей груднице и о прочем. Машу не балуй, а сама береги свое здоровье. Не кокетничай 26го. Да бишь!  Не с кем. Однако все-таки не кокетничай.

 

Заехав  по дороге  в Павловское, имение старых своих друзей Вульфов, пишет оттуда:

«Здесь я нашел большую перемену. Назад тому пять лет Павловское, Малинники и Берново наполнены были уланами и барышнями; но уланы переведены, а барышни разъехались; из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой съездил в Малинники; но и та уж подо мной не пляшет, не бесится…»

        Цитировать письма Пушкина можно бесконечно. И секрет этих писем таков, что и всему остальному творчеству поэта они придают дополнительный  свет достоверности и безусловной художественной правды.

220 лет эту правду и этот свет не состарили.

Евгений Голубовский. Что мерещится под запах акации

               Уильям Фолкнер создал округ Йокнапатопа, Александр Грин вымечтал Зурбаган, Александр Пушкин придумал Одессу.

 

Вдохнул в свое произведение и свою африканскую страсть, и галльский смысл, и аглицкий дендизм… А какими замечательными людьми населил город! Для них  Онегин, Ленский, Моцарт и Сальери не менее реальны, чем Дерибас, Ришелье и Ланжерон.

Но ведь не может город быть без поэта. И Пушкин нам дарует поэта:

 

Одессу звучными стихами

Наш друг Туманский описал…

 

Читали ли вы стихи «нашего друга Туманского»? Все, что осталось от него в памяти – эти две строки Пушкина да его отклик на «одесскую главу Евгения Онегина», которую он, естественно, назвал «грамотой на бессмертие для нашего города».

 

Читать дальше 'Евгений Голубовский. Что мерещится под запах акации'»

Наталья Гранцева. «Века царскосельская печаль…»

* * *

Из-под храма огромного, башен, химер,

Из-под бездн земляных и скалистых пещер,

Из оков преисподней своей ледяной

Вылетает невидимый всадник ночной.

 

Повелитель дорог, переправ и мостов,

Эмиссар европейских идей и кнутов,

Чужестранец в чугунном лавровом венке,

Он летит на закат в исполинском прыжке.

 

Над веками вздымаясь, как черный пластид,

Венценосным путем от востока летит,

Оседлав скакуна на гранитной волне,

Повернувшись спиной к покоренной стране.

 

Золотого столетья последний герой,

Он летит за всевластьем, забвеньем, игрой,

К невозможным деяниям, верным сердцам,

К превратившимся в прах дорогим праотцам.

 

Он летит над историей звезд и планет,

И Нева, как вдова, исполняя обет,

Крестит лоб, и обняв неживой парапет,

Никогда не глядит улетевшему вслед.

 

Читать дальше 'Наталья Гранцева. «Века царскосельская печаль…»'»

Вера ЗУБАРЕВА. Алмазный век русской поэзии

Пушкин был той Вифлеемской звездой в литературе, которая возвестила о рождении русской поэзии, её розах и терниях, её Голгофе и воскресении. Сегодня, в год его 220-летия можно говорить о том, что русская поэзия, прошедшая свою Голгофу, воскресла в полном объёме и засияла на всех континентах. И если Серебряный век отличала конвергенция к главной звезде, вокруг которой собирались другие звёзды, а в последующие суровые времена конвергенция сводилась к плеяде в лице Ахматовой, Цветаевой, Блока, Есенина, Маяковского, Пастернака и – позднее – к Ахмадулиной, Вознесенскому, Евтушенко, Рождественскому, а все прочие замечательные поэты обитали уже в другом радиусе, то в наш век, который смело можно назвать Алмазным веком русской поэзии, наблюдается обратное.

Читать дальше 'Вера ЗУБАРЕВА. Алмазный век русской поэзии'»

Вокруг Пушкина. Круглый стол.

Вокруг Пушкина. Круглый стол

  • Отличается ли, на Ваш взгляд, критика пушкинского круга от современной критики?

 

Игорь ШАЙТАНОВ. Критика пушкинского времени еще не вполне перестала ориентироваться на законы нормативной (классической) поэтики.

Когда Пушкин говорил о том, что драматического писателя нужно судить по законам, им над собой признанным, то, во-первых, имел в виду именно «драматического» писателя, а не писателя вообще (как теперь цитируют), а, во-вторых, все понимали, о каких законах он говорил. Важным критическим ходом было ироническое переиначивание нормативных правил, что делало критику остроумной и едкой, поскольку критика была самокритичным жанром. А новая критика, рождающаяся в том числе в частной переписке и стихотворных посланиях, поражает тонкостью суждений, была адекватна тому, что в поэзии назовут «гармонической точностью». Вообще не критика, а пушкинский круг ценил остроумие (подчас очень злое) и презирал хамское поношение.

Читать дальше 'Вокруг Пушкина. Круглый стол.'»

Елена ЛИТИНСКАЯ. Памяти Бориса Кушнера (1941-2019)

Не судьба нам была встретиться в этом мире. Мы жили в разных штатах довольно далеко друг от друга. Оба много работали, в том числе и в области литературной. Я несколько раз приглашала его выступить в нашем Бруклинском клубе русской поэзии, но он так и не смог к нам приехать…

 

До меня доносились слухи о том, что он болен, но я не предполагала, что конец так неотвратимо близок.  Его предпоследнее письмо встревожило меня.

13 февраля 2019 года в ответ на моё How are you? он написал:

 

«Спасибо. К сожалению, хорошего мало, пожалуй, вообще нет. Применяемые сильнодействующие лекарства разрушительны. Энергия, концентрация почти на нуле. Работать, читать всерьёз не могу. Здоровья, радости, творчества.»

Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ. Памяти Бориса Кушнера (1941-2019)'»

Елена ЛИТИНСКАЯ. Вместо вступления

Весна в этом году в наши края не спешила. То мелькнёт теплым днём и розово-белыми всполохами первоцвета, то задует северным ветром и зарядит на целый день прохладным дождём. Не пушкинские ли это проделки? Общеизвестно, что А.С. Пушкин предпочитал весне и лету зимнюю и осеннюю пору. «Теперь моя пора: я не люблю весны//Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен…». Думаю, что такое весеннее опоздание порадовало бы поэта и, может быть, даже вдохновило на игриво-шутливое стихотворение. Гениальный насмешник, Пушкин любил включать в свои творения образы греко-римских богов и героев. Его олимпийцы отнюдь не всегда всевластны. Они скорее напоминают смертных со всеми их слабостями, как, например, в эпиграмме на поэта Андрея Николаевича Муравьёва (1806—1874):

 Лук звенит, стрела трепещет,
И, клубясь, издох Пифон;
И твой лик победой блещет,
Бельведерский Аполлон!
Кто ж вступился за Пифона,
Кто разбил твой истукан?
Ты, соперник Аполлона,
Бельведерский Митрофан.

                                               

Размышляя обо всё этом, я написала некую поэмку-фантасмагорию, которую приурочила ко дню рождения поэта.

 

Читать дальше 'Елена ЛИТИНСКАЯ. Вместо вступления'»

Евсей ЦЕЙТЛИН. «Путешествие через поля жизни»: светлой памяти Бориса Кушнера. Интервью

Борис Кушнер         

Известно, что полно и глубоко человек часто раскрывается на своем пути к смерти.  Мы общались с Борисом Кушнером в течение двух десятилетий: я с радостью публиковал его стихи в ежемесячнике «Шалом», который редактирую; дарили друг другу свои книги с теплыми и, не сомневаюсь, искренними посвящениями; cлучалось, подолгу говорили о сложных перепутьях  литературы эмиграции. Борис горячо одобрил мой замысел подготовить цикл бесед с писателями Зарубежья: «Какие тут откроются сюжеты, если только не бояться мыслить и говорить честно!» Сам он – не побоялся.

Между тем Борис уже был тогда тяжело болен. И не скрывал от меня: «Это конец». Обычно люди естественно цепляются, как за соломинку, за любые сообщения о целителях, новых «чудодейственных» лекарствах. Борис твердо отодвигал от себя мои напоминания об очередных медицинских сенсациях: «Уже поздно». Но сама тема ухода человека из жизни вовсе не пугала его. Я знал это: в 2009-м Борис Кушнер написал мудрое эссе о моей книге «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти».  Он назвал свое эссе «Поэма ухода». А начал его так: «Жизнь, в сущности, есть ожидание смерти, путешествие к ней через поля жизни, начинающееся с первого вздоха, если не с самого зачатия». 

В ту пору, когда мы работали над интервью (да и в последующие месяцы наших частых бесед по телефону),  его бесстрашное ожидание ухода стояло за скобками всего, о чем Борис говорил. Бесспорно, он подводил итоги.  Мужественно пересматривал страницы своей жизни и творчества.

  …Последний наш разговор.  Борис позвонил мне по скайпу.  Я увидел небольшую палату; его разметавшиеся в разные стороны седые пряди; пластмассовую трубку, через которую к нему поступал кислород. Лицо, устремленное вдаль.

– Как вы?

– Нормально, хотя часто не понимаю: где я; что со мной; сейчас утро или вечер…

Ему уже оставалось идти совсем недолго.

Читать дальше 'Евсей ЦЕЙТЛИН. «Путешествие через поля жизни»: светлой памяти Бориса Кушнера. Интервью'»

Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. В точке мира

 

* * *

Домой, домой, домой,
с Крестовского съезжая
моста, я вздрогнул: боже мой,
какая жизнь простая,

как всё проявлено: торчат
деревья, трубы,
и мокрый снег летит, и спят
в снегу гребные клубы,

и всё молчит, срезаясь за
стекло косым квадратом,
то набегая, то сквозя,
то волочась закатом,

а там, средь серых плоскостей,
смиряются, смиряют,
хоронят, любят, ждут гостей,
живут и умирают,

и надо двери отворить,
и надо чаю заварить.
Читать дальше 'Владимир ГАНДЕЛЬСМАН. В точке мира'»

Лидия ГРИГОРЬЕВА. Сны в Синайской пустыне

 

* * *

 

Тайно в империю въехав,

тайно ее покидаем.

И хорошо, что не пёхом –

едешь, тоскою снедаем,

в еврокомфортном вагоне

или летишь на «конкорде»

житель иных Патагоний –

с гордой кручиной на морде.

 

Буде господняя милость –

всюду закон непреложен –

выпрем Россию на вынос

мимо прилежных таможен.

 

Споро просеяв пространство

сквозь потогонное сито,

выпьем за гвоздь постоянства

в рваной обувке транзита.

 

В лапах тоски завиральной

чует, что песенка спета,

житель Деревни Глобальной –

муха в сетях Интернета.

 

Мы ж, с переменным успехом,

все в чемодан покидаем,

тайно в империю въехав.

явно ее покидаем.


Читать дальше 'Лидия ГРИГОРЬЕВА. Сны в Синайской пустыне'»

Ирина МАШИНСКАЯ. Над безымянной водой

ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

 

Н. Р.

 

Любой аэродром немного был тобой

любой! наклонный травяной

и в ноябре

под первою слюдой

был ты, мой боль, мой boy

 

Стальные бабочки, на крыльях ковыляя,

проколоты насквозь,

ангар находят свой

 

Всегда я знала, что и мы с тобой,

и мы поднимемся над выгнутой землёй

и полетим к Ангарску и Вилюю

Земля раскрутится под нами,

                                      как “Savoy

 

Я буду жаворонок, будешь ты совой

 

Мы полетим над гиблыми местами,

горелыми лесами, и ковыль

поднимется и лес густой за нами

Не будешь ты бобыль

 

И мы увидим к северу наклон

атласных лент без петель и зацепок,

осколки мочажин, и в ряби цыпок

Байкал. И лес подымется с колен

 

Их сильные, курсивом, имена,

начав с Урала, с детства наизусть я,

но собственные забывают имена,

дойдя до устья

 

Что знали мы про взлётный, травяной,

проталин йод

               и наст в скрижалях трещин

      как мы подымемся и целый свет отыщем,

      что атласа не хватит нам с тобой

              

 

КРУГ

Так долго вместе прожили…

 

И. Б.

 

Мы прожили почти… Но в круге

нас не было, мы были за

— в моей Твери, твоей Калуге

 — в твоей Твери, моей Калуге,

в начале, то есть в эпилоге

в окне твердела бирюза.

 

Нас прочило друг другу столько

вещей, добытых не трудом…

И эта шаткая постройка

уже постольку стала: дом.

 

Мы прожили… Прожили. То и

останется, что сможет — без.

И кто те слившиеся двое,

не поделившие небес?

 

Двое

 

Похоронили матерей,

на мартовском ветру стояли.

И смысл, и волю потеряли

и сделались себя старей.

Осталась я у них одна

на всём жестокосердном свете.

И ни оврага, ни холма —

лишь ровный голос на кассете

с небес не толще полотна.

 

Четыре нежные руки

меня отрывисто касались.

Ключицы скрипнули, раскрылись,

и сердце треснуло, как наст.

Пока неслась дневная мгла,

пока мело по снежной мели —

я б их оставить не могла.

Я им была как мать, не мене, —

но, Господи, как я мала.

 

Греми же, мартовская жесть,

жестоковыйные морозы!

Больней любовь на свете есть

горящей на щеке угрозы —

слепая ласковая лесть.

Разлука выпорхнет — и во

все концы! — не оттого ли,

что смысла нет в добытой воле?

Но и в неволе нет его.

 

Стихи дочери

 

Смотрю на эти книжицы, вещицы —

как будет тебе больно

брать их в руки.

Так как же быть?

 

Как жить мне, ничего не оставляя,

чтоб не обжечь потом твоей руки?

Как сделать так, чтоб сниться — и не сниться?

 

Как, думаю, ты будешь думать, что

себе оставить, что — моим друзьям:

той ручку, той пенал, тому плетёный синий,

наполненный до верха записными

под крышей пенсильванскою сундук —

в надежде, что большие разберутся.

 

Какой ты будешь сильной —

какой сейчас тебе не нужно быть.

 

Все мои дни, все жизни запасные

пусть улетают враз, не воплотясь.

Мне всей посмертной внеземной работы,

посмертных тех сизифовых камней

в оставленной рабочей жизнью Зоне —

важнее ты и твой покой земной.

 

А хочешь,  прилечу и стану – дочь?

 

In absentia

Домой

 

Тот кто умер домой не летит в самолёте со мной

он вернётся, но только отдельно летит

как ни в чём не бывало встречает

и до смерти рад раскрываемым рамам

 

Это только в пути он под боком

теряет находит очки

с незнакомой деньгой

ковыряется

ковыляет по кромке вдоль стройки

где двоим не пройти

и дивится

и к речи

прислушивается как чужой

и садится на плечи и делит со мной все нелепые

встречи-невстречи

 

Он со мной на конечной стоит кольцевой

и блуждает и запах

парадных вдыхает родной

обувной и капустный

и терпит

со мной

не торопит

у обитой изодранной двери

с кем я познакомить тебя не успела

кто нас не дождался и вышел

 

 

Серебрись, мастерок

 

                                                Владимиру Гандельсману

 

Театральный разъезд

ремесла, эти листьев обноски

первый холод разъест,

как потомку ненужные сноски.

 

Всё одно! Полетим,

воробьём из окошка кивая —

не зачем, а затем,

что порука стекла круговая.

 

На карминный фасад,

на живучие тёплые камни,

на нескучный посад,

не наскучило, брат мой, пока мне.

 

Вышел век, да не весь,

вот он — охра и стружки-обрезки.

Так лети же, развесь

на нездешние ветки серёжки.

 

Там трамвайный рывок,

там, за рынком, в ядре околотка

переулок глубок

и прохожий летит, как подлодка,

 

там взойдёт, как пройду,

Патриаршье закатное солнце —

пусть родную слюду

развезло перламутровым сланцем,

 

пусть бесстыдной, густой

кроют резкою краской московской

достоевский пустой

двор, дрезину да ливень тарковский.

 

Жив одним ремеслом,

поселенец, играющий в ящик,

с котелком, номерком —

я такой же стекольщик, жестянщик.

 

Разуверишь меня —

и тогда я не разуверюсь.

Ерестись-ка, строка,

золотисто-ершистая ересь,

 

разлетись на восток —

хоть какой-никакой, а таковский,

торопись, мастерок,

говори, говорок,

          ленинградский, московский.

 

GIORNATA. ОБЛАКА В ОКНЕ НА ЗАКАТЕ

Небо, в оба края растворимо;
облако, что Рим, неоспоримо.
В струпьях краски облетая — рама,
радужная, где лучи, слюда —
а за ней Колонна, колоннада,
зарево закатного фасада,
алая гряда, ступени ада —
нимбостратус Страшного суда.

 Над землёй скользят собор и пьяцца,

тот костёр, с которым не согреться,

вспышки лучевые, папарацци,

кучевые кручи и лучи,

гнутых мастеров крутые спины,

на плечах серебряны пластины

с патиной. И цепи, и куртины,

и сангины длинные бичи,

 

и в спирали скрученные плечи.

В каждом облачке свои пылают свечи —

в главные ворота по-цыплячьи

валят от тебя ученики

целыми цехами в толпы света.

Но дневным трудом ещё нагреты

туч работных руки узловаты,

медленно лежат, кочевники.

 

Я стою, мои раскрыты пальцы,

на стекле распластаны, скитальцы,

от костяшек вниз сползают кольца.

Мастером родишься только раз.

Жизнь летит, смеясь и осыпаясь,

жаркой рамы шелушится роспись,

и ложится на дневную известь

чистой фрески занебесный лес.

 

Я стою, не зажигая света,

ветвь от ветви требует ответа,

над окном моим на небе мета,

подоконник, что верстак, широк.

День проленишься — и видишь, в край из края,

как, лесов ещё не разбирая,

прочь небесная уходит мастерская

на восток и дальше на восток.

 

БЕЗ ИМЕНИ

Плыви челнок плыви плыви
к туманной речи Дехлеви
где отзываются — зови
где отдыхают от любви

Над безымянною водой
летит сова — иль козодой
И долго длится звук любой
никто не знает — твой не твой

Пыльца суглинок бледный пыл
аплодисменты мятых крыл —
тому, кто на земле побыл
кто камнем канул, имя скрыл

 

Людмила ШАРГА. Равновесие

Вселенским Весам снится равновесие.
Забываясь в дремотной неге,
огромные чаши встречаются и на миг замирают.
Чаша радости не помнит о печали.
Чаша печали забыла о радости.
Что знает Вселенная о моей радости, о моей печали…
Всё и ничего.
Вселенским Весам снится равновесие.
Люди раскачивают Весы и мечтают о равновесии, не зная,
что без печалей и радостей
настанет небытие.
Безвременье. Покой.
Вселенским Весам снится равновесие.
Плеснут радости – чаша взмывает вверх.
Плеснут печали – тяжело опускается.
Моя радость – солнечная капля на огромной чаше Вселенских Весов.
Светлый Понедельник, дикая яблонька в цвету,
мерное жужжание пчёл и шмелей,
море, яхта, самолёт в облаках, закат над городом.
Но уже завтра чаша печали и скорби уплывёт вниз, унесёт меня за собой,
и я забуду о радости…

Читать дальше 'Людмила ШАРГА. Равновесие'»

Катя КАПОВИЧ. Подарок нам

ПЕРЕПИСКА

Вот Пушкин Вяземскому пишет,
и слог его накалом дышит,
вот Вяземский в ответ шлёт письма,
в них – жар души и мысли, мысли.

Вот, значит, было не напрасно
упряжка, черная коляска,
и жизни абсолютно ясной
скрипучий, сонный бег к развязке.

В июне – с бахромою скатерть,
хрустит крахмальное предгрозье,
две девочки, уставши плакать,
в гостиной заплетают косы.

Две девочки-сестры в гостиной,
и это потому так чудно,
что ливень из фрамуги длинной
звук извлекает, как из лютни.

Там на столе – чай и варенье,
и сахара в разломе мрамор,
и всё – одно стихотворенье,
подарок нам той жизни самой.

Читать дальше 'Катя КАПОВИЧ. Подарок нам'»

MENUMENU