Лидия ЛЮБЛИНСКАЯ. Адмиралтейский фасад


          Остался лишь час до критической смены погоды,

Лишь несколько дней до конца календарного лета.

Ещё сохраняется самая сладкая льгота –

Нырять в ледяную купель без входного билета.

 

Осталась неделя проститься с грибами и лесом,

И с быстрой рекой, и с плывущими кронами сосен;

Шум ветра сменить на гудящее скерцо железа

Зелёное буйство на охробагряную осень.

 

Осталось полгода на честолюбивые планы,

На перетасовку жилья и семейных событий.

Уйти из христьянства, вчера побродив по исламу,

И выйти в религию тёплых земных чаепитий.

 

Почти ничего не осталось уже до Предела,

До грозной свободы ничем не стеснённого духа.

Я в детстве мечтала о власти сознанья над телом,

А в зеркало глянула    жалкая смотрит старуха.

 

* * *

 

Никого уже нет. Ничего уже нет.

Только льётся в окошко пронзительный свет,

Заливая все стены с утра.

А на стенах сангина, лазурь и кармин,

И картинок голландских костюм, и камин,

И чернильный автограф пера.

 

Никого уже нет. Ничего уже нет.

Только высится печки большой силуэт

Посреди поделённых клетух.

Только тот же ползёт расслабляющий жар

От железной гофры через толщу пижам

Под стенающую бересту.

 

Никого уже нет. Ничего уже нет.

Только обуви мокрой родительской след

Из-под наших прочавкает ног.

Только дедушкин китель и бабушкин зонт

На мгновенье собою затмят горизонт
И скользнут со щелчком под замок.

 

Никого уже нет. Ничего уже нет.

Только сосен, упёршихся в небо, привет

Долетает до нас с высоты.

Да плывут облака

В пене от молока

Из неведомой нам широты.

 

 

 КОМАРОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ

 

Комаровское кладбище. Сосны и ели.

Слева спят христиане, а справа – евреи.

Там – кухарки, бойцы, деревенская челядь.

Тут – поэты, учёные и книгочеи.

 

Желобок государственной вьётся границей,

В нём для тех и для этих найдётся водицы.

Облетает листва на гранитные плиты

К тем, кто памятен, и к безнадёжно забытым.

 

К тем, что слева, приходит народец попроще,

Там колотят, копают отцу или тёще;

К тем, что справа, приходят коллеги по духу,

Там стоят, там молчат, там не знают друг друга.

 

Век живут, век соседствуют эти державы;

Голоса поездов, скрип калиточки ржавой,

Звуки пышных процессий над ними витают.

Книгочеи и прачки травой прорастают.

 

 

* * *

 

«А судеб невеликих нет». –

Однажды так сказал поэт,

Сказал он это точно.

Вот тетя Валя, дворник наш,

Взлетала на шестой этаж.

Имела голос сочный.

 

А нынче я в её летах.

Таскаюсь еле, просто страх,

И матерюсь дорогой.

А ей десятков семь, поди,

Ей до скамейки не дойти, –

Не слушаются ноги.

 

На ней пальто, что дал сосед,

Оно на ней все тридцать лет, –

И в дождь, и в снег, и в ветер.

Простое тихое лицо,

На пальце – медное кольцо

И где-то внук на свете.

 

И где-то  сёстры и дядья,

И где-то дочки, сыновья,

И ни живого – рядом.

Не то, чтоб не сложилась жизнь,

Но независимость души,-

Ни жалоб, ни парада.

 

Судача с ней о то, о сём,

Рискуешь выглядеть ослом, –

В ней ум живёт природный.

Уж лучше попросту молчи,

Или, пыхтя, гоняй чаи,

Как с тёткой двоюродной.

 

А за окном – грохочет мир.

Он тёте Вале чужд и мил,

Но до конца неясен.

Как тот, вдали рожд      ённый внук,

Что бабкиных не знает рук,

Но сходством с ней прекрасен.

 

В тот мир спускается она, –

Ступенек семьдесят одна, –

С кошёлкою под вечер.

И вот её, я вижу, тень

Плывёт из тьмы парадной в день

Стране, судьбе навстречу.

 

* * *

 

Старуха с собакой гуляли в саду

По талым дорожкам, по хрусткому льду.

Собака в попонке, старуха с клюкой, –

Они ковыляли одна за другой.

 

Сменялись сезоны, сменялись года;

Трава умирала, росли города.

Но снова брели и садились в тиши

Две старые очень, родные души.

 

Там Адмиралтейский хранил их фасад.

И ветры, ярясь, отступали назад;

Скульптуры, деревья и старый фонтан

Внимали им с тайным сочувствием там.

 

И их разговор уносился легко

В иные миры, далеко-далеко.

Простор был небесный распахнут и тих:

Пригнувшись, вселенная слушала их.