Римма КАЗАКОВА: «Когда-то я мечтала влюбиться в миллионера». Беседы вела Елена Константинова

Беседа 1

— Римма Фёдоровна, почему вы убежали из писательского дома в Протопоповском (бывший Безбожный) переулке? Наскучило общение с коллегами?


— Да, нет, просто разъехалась с сыном. Западный опыт оказался мудрее нашего: жить вместе с взрослыми детьми не стоит.

У женщины много ипостасей. Женщина-девочка, которую все вечно балуют и развлекают. Женщина-возлюбленная. Женщина-жена. Женщина-хозяйка. Я — женщина-мать. С материнским инстинктом всегда относилась и к любимому мужчине, и к ребёнку. Толку в том мало. Не заметила, как стала превращаться в няньку, кухарку. К счастью, вовремя спохватилась.

Вы производите впечатление довольно общительного человека. Для кого открыт ваш дом?

— Когда-то глубоко тронули моё сердце стихи «Дом друзей» Константина Симонова:

Дом друзей, куда можно зайти безо всякого,

Где и с и горя, и радости ты ночевал,

Где всегда приютят и всегда одинаково,

Под шумок, чем найдут, угостят наповал.

Долгое время считала свой дом таким же «домом друзей», но потом поняла: на протяжении многих лет занималась замусориванием своей жизни — в дом попадало немало случайных людей.

Они из вашей, писательской среды?

— Творческие люди не дружат по принципу сходности профессии. По моим наблюдениям, поэты могут общаться между собой, вместе работать, но повседневная дружба между ними — редкость.

— Существуют ли какие-либо традиции в вашем доме?

— Пожалуй, нет. Тем более что после переезда всё приходится опять обустраивать по-новому. Да и мои взгляды несколько изменились. Раньше мой дом был проходным двором. В большой квартире в Протопоповском за одним столом размещались тридцать-сорок гостей. Допустим, их столько было, когда справляли свадьбу сына и его окончание института. Сейчас придерживаюсь иной точки зрения: для таких мероприятий существуют рестораны, кафе и т. п.

То есть вы заняли оборонительную позицию и выстраиваете свой новый дом как крепость…

— Да нет, дом — это дом. Это уже моя четвёртая московская квартира. Наконец я реализовала свои планы: дом не новостройка, огромные стены, высокие потолки, здесь спокойно, тихо. Поначалу опасения вызывал второй этаж. Но вскоре внизу открылся банк, так что либо я взорвусь вместе с ним, либо он будет меня беречь.

Короче говоря, пытаюсь понемногу делать то, что хочу, то, что мне нравится. С тем чтобы не чувствовать печали по прошлому и потери от того, что уже безвозвратно потеряно, и вести жизнь в измерении сегодняшнего дня — с любимыми воспоминаниями и вещами, со старыми и новыми друзьями.

— Чаще всего вы пишете стихи от первого лица. Например, в 1960-м:

Я похожа на землю,

Небеса очень туго,

очень трудно ко мне привыкали.

Меня ливнями било.

Меня солнцем насквозь прожигало.

Время тяжестью всей,

словно войско,

по мне прошагало.

Но за то, что я в небо

тянулась упрямо и верно,

полюбили меня

и дожди и бродячие ветры.

Так — в 1977-м:

Мы читали стихи курильчанам-солдатам

в клубе, длинном и зыбком строенье дощатом.

От курильской погоды, от въедливой каши ли

Этот день отлетит, отплывёт, отдалится,

отдымится, вулканами откурится…

Но когда-то, в иные какие-то сроки,

когда буду я жить и спокойней и проще,

я потрогаю эти курильские строки

и верну этот день и на слух и на ощупь.

И с какой-то почти материнскою лаской

вспомню землю курильскую,

молодых пограничников, клуб их дощатый…

Дальний берег страны. Жизни край непочатый.

Так — в 1984-м:

Грешно на долю плакаться.

Всё, что хотела, вышло.

Приподнимите планочку,

я прыгну чуть повыше!

Жизнь по одёжке пригнана,

да вот в одёжке тесно.

До зрелых лет допрыгнуло

и не остыло детство.

А так — в начале 1990-х:

Как года молодые на струнах бренчали!

Намечали побед неизбежные сроки.

Научилась заканчивать нотой печали,

вопросительным знаком весёлые строки.

Научилась грести терпеливо и молча

в волнах дней — и плохих, и хороших, и разненьких.

И всё-таки вы выражаете в стихах саму себя или говорите от имени лирической героини?

Понятия не имею. Хотя всё-таки, наверное, саму себя. Со своим и чужим опытом, который в течение жизни вливается в мой внутренний мир, и я его как бы присваиваю.

Так это, по-моему, вполне заурядная ситуация!..

— Оказавшись в тупиковой ситуации, один пытается найти опору в ком-то из знакомых, другой озлобляется, начинает действовать по принципу «клин — клином», а кто-то просто сдаётся обрушившимся обстоятельствам. Какой вариант ближе вам и есть ли у вас готовые рецепты на сей счёт?

— Чем старше становлюсь, тем больше убеждаюсь в правоте одного из постулатов христианской религии и других духовных учений: надо постараться полюбить своего врага. То есть попытаться вынести своё неприятие на уровень понимания его взглядов, его позиции. Это вовсе не означает, что всю жизнь потом будешь жить с ним в обнимку. Но обиды простишь.

Вам это удавалось?

Было время, я очень плохо, хотя и не без основания, относилась к одному поэту. Меня злило то, что он бездарен, но занимает достаточно высокое служебное положение, глуп — но считает себя вправе повелевать другими. Эта злость меня иссушала. А потом, конечно, не без помощи мудрых книг, попробовала посмотреть на себя и того человека другими глазами. Да, он — дурак, но в этом есть даже что-то забавное, его глупость очевидна, над ним все смеются. Так, может быть, стоит, напротив, ему посочувствовать? Мы из одной профессиональной среды, но каждый из нас идёт своей дорогой. Да, он — плохой поэт, но и это не повод для негодования, у него есть свой читатель, а мне хватает моего пространства. И вообще он — хороший парень, которому бывали не чужды вполне человечные поступки. У меня есть стихотворные строчки на эту тему:

Была моложе и куда как строже!

Да затупился яростный кинжал.

Люблю друзей,

но и врагов, похоже,

почти люблю, поскольку мне их жаль.

Но, конечно, иногда не остаётся ничего иного, как поставить точку во взаимоотношениях с тем или иным человеком — раз и навсегда.

— У вас вспыльчивый характер?

С годами научилась сдерживать эмоции. И все же «загораюсь» моментально: бью посуду, кричу. Потом — прошу прощения. Разумеется, это вовсе не означает, что я сторонница выяснения отношений именно таким способом. Но я — такая.

Путь к Богу, к постижению сложных философских понятий индивидуален. Это путь сомнений, неверия, спотыкания, казалось бы, на самых что ни на есть прописных истинах. Одни рождаются с верой, другие приходят к ней постепенно. Нередко на осознание этих вопросов уходит вся жизнь. Я полагала так: даже если я безбожница, то Господу нужны и такие, как я. Он и меня простит и повернет к Себе. Ведь, будучи даже неверующим человеком, можно не совершать безнравственных поступков.

Беседа 2

«…ПОЭТ В РОССИИ — / ЛИШЬ ПОЭТ»

 

— Римма Фёдоровна, видно, что свою новую квартиру вы обустраиваете с заботой и любовью. У вас так уютно…

— Спасибо. Стараюсь окружать себя только теми вещами, которые нравятся мне самой. Люблю искусственные цветы, считаю их частью интерьера. Картины «Прогулка принцессы» и «Любовь» мне подарила перуанская художница, а мой портрет — художник Дмитрий Шабунин. И хотя очень любила тот дом в Протопоповском переулке, в котором прожила почти двадцать лет, этот «профессорский» на улице Чаянова мне нравится все больше и больше. Сбылась моя голубая мечта — хотелось жить одной. У меня всегда была очень большая семья. Гораздо приятнее принимать детей и внуков в гостях, чем «возиться» с ними с утра до ночи.

— Вам кто-нибудь помогает по хозяйству?

— Нет, никто. Когда надо помыть окна, кого-нибудь позову. А так всё по дому делаю сама.

— И успеваете?

— В том-то и дело, что не успеваю. Вот несколько лет не мыла холодильник, он и сломался. Оказывается, пусть и есть пометка no frost, но один раз в полгода его надо размораживать.

— С соседями повезло?

— Да, соседи хорошие. В основном здесь живут бывшие преподаватели Высшей партийной школы. Люди уже не молодые, интеллигентные. При встрече беседуем о том о сём. Когда надолго уезжаю из Москвы, прошу их доставать мою почту.

Как вам дышится вне этих стен?

— Ощущение, что это и Москва, и провинция одновременно. Метро «Новослободская» — север Садового кольца. В принципе это центр Москвы. И в то же время тишина, покой, отдалённость от столичной суеты. Как будто живёшь в каком-то сибирском или уральском городке. В мои окна смотрят деревья. О том мои стихи:

 

Живу — как будто бы в деревне,
живу на уровне деревьев
и окон, где — почти что я —
в халатике, с постели вставши,
такой счастливой, не уставшей,
глядит в глаза мне жизнь моя… <…>

Второй этаж, конечно, низко,
зато к траве бессмертной близко
и к пешеходам под окном.
Читаю их шаги и лица
и знаю, за кого молиться
в своём отечестве родном.
 

— Где и как вы отдыхаете?

— Отдыхать не умею и вообще не знаю, что это такое. Если выпадает свободный вечер, иду слушать музыку. Реже хожу в театры. Некогда. Очень много времени занимает работа в Союзе писателей Москвы.

Терпеть не могу ночные клубы, но, когда меня зовут туда мои поющие друзья-музыканты, приходится идти.

— Почему же с такой неохотой?

— Я уже не в том возрасте, чтобы получать удовольствие от танцев или ресторанной еды.

Люблю пешие прогулки. Одно время облюбовала небольшой симпатичный парк перед Дворцом пионеров на улице Александра Невского. Летом на открытом воздухе там  работает довольно приличное кафе. Иногда там обедаю. Недорого и вкусно.

— Что обычно заказываете?

— Жареную рыбу, какой-нибудь суп или щи. Мне, в общем, всё равно, какое блюдо подадут. Неплохо готовлю сама, меня трудно чем-то удивить.

— Вас, наверное, часто узнают на улице…

— В общем, да, узнают. Вначале меня это смущало. Как-то выхожу из бани, а одна женщина говорит: «А я вас знаю». — «Ну и что?» – «Почему вы так грубите? Разве я сделала вам что-нибудь плохое?» — изумилась она. Я извинилась…

На самом деле очень тронута, когда мне просто говорят: «Я вас знаю». Отшучиваюсь: «Надеюсь, не с плохой стороны?» Иногда тут же просят меня прочесть стихи.

Подобные просьбы вас не обижают?

— Конечно, нет. Если это искренне. Большое счастье, что на улице я чувствую себя как дома. Это всё я предсказала себе когда-то в стихах:

 

Я своя у своих.
Меня каждое дерево примет.

Словом, я чувствую себя частью этой земли, этого народа и, если хотите, этого Тверского района, где живу. Моя не так давно написанная с композитором Андреем Савченко песенка «родом» из этих мест. По-прежнему путаюсь в Тверских-Ямских улицах. Как-то шла по одной из них, и сами собой сложились строки:

 

На Тверской-Ямской на Третьей,
Ну а может, на Второй
Я тебя однажды встретил,
Как случается порой.
 

И одета модно очень,
И собою хороша,
Да к тому же, между прочим,
Оказалось, есть душа…
 

Тверская-Ямская,
Течёт толпа людская,
А я с тобой шагаю
И не сверну с пути.
Тверская-Ямская,
История такая,
Счастливая такая,
Счастливая такая,
Что лучше не найти.

 

Я свои песни не устраиваю. Вот и эта лежит и ждёт своего исполнителя.

— Раньше ваши сборники стихов выходили один за другим: 1960 год — «Там, где ты», 1962-й — «Стихи», 1964-й — «Избранная лирика», 1965-й — «В тайге не плачут» и «Пятницы», 1967-й — «Поверить снегу», 1969-й — «Ёлки зелёные», 1972-й — «Снежная баба», 1974-й — «Помню”, 1977-й — «Набело», 1979-й — «Русло», 1980-й — «Страна Любовь», 1982-й — «Пробный камень», 1984-й — «Сойди с холма», 1985-й — двухтомник «Избранные произведения», 1991-й — «Сюжет надежды», 1995-й — «Наугад», 1997-й — «Ломка»… А как теперь?

— В этом году в серии «Всемирная библиотека поэзии» вышла новая книжка — «Стихи и песни». Но: «Что толку в этакой безделке?» Серьёзная литература не приносит нынче доходов. Раньше, когда выходила книга стихов, с трудом, но всё же можно было полгода-год на эти деньги жить. Теперь за книжку тиражом десять тысяч экземпляров получаешь гонорар в две тысячи рублей. Как это понять? Литература совершенно не ценится.

— Кем именно: читателями, издателями, государством?

— Да никем! Конечно, нормальные читатели не остыли к поэзии, по-прежнему любят стихи. Но их — горстка. В массе же читают детективы и любовные романы. Словом, «стихи уже — не утоленье жажды». Это самоцитата из относительно последнего по времени стихотворения «Поэт в России — меньше, чем поэт…», где в качестве эпиграфа взяла крылатую строку Евгения Евтушенко: «Поэт в России — больше, чем поэт».

Любовь к стихам не прививают. Где Политехнический? «Политехнический — / моя Россия!» — ещё не так давно, казалось, провозглашал Андрей Вознесенский. Увы, поэтических вечеров нет. Стихи не издаются.

— Вы, по-видимому, давно не были в книжных магазинах?

— Ну почему же? Захожу и в книжные магазины, и на книжные ярмарки. Не спорю, хорошие книги, в том числе поэтические, издают и покупают. Но гораздо меньше, чем так называемое чтиво. Людям хочется хоть как-то отвлечься от житейских проблем, им не до серьёзных книг. Они думают, как заработать на жизнь, как накормить и во что одеть детей, как найти деньги на их образование.

— Читатели вам пишут?

— Нет, писем от них давно не получаю: нет повода и причин. Но встречи с читателями, если они вдруг случаются, мне по-прежнему дороги. Потребность души.

Увы, сейчас отсутствуют рычаги, некогда соединявшие читателя и писателя. Читатели отделены от нас пропастью. Нет денег, чтобы организовать единение. На культуру — 0,3 процента. Один мой приятель сказал: «Если у государства нет денег, оно и не государство вовсе». Ценная мысль, но от этого не легче.

Что же до моих песен, то их действительно поют. И пусть себе поют… Обычно, когда песня исполняется, ни имени автора слов, ни автора музыки даже не называют…

— Что-то ещё навевает печаль?

— Что значит «печаль»? Порой я прихожу в ярость от каких-то вещей. Бурно переживаю. Уже сколько времени так и не принят закон о творческих организациях. С точки зрения закона дворник — это человек трудящийся. А писатель — нет. В 1991 году нас лишили всех льгот. Пенсия у меня маленькая.

Раньше нас любили, считали избранными, называли властителями душ. Нас звали со всех концов страны, приглашали во время путины и сева, утверждали, что мы не мешаем, а помогаем. Нам подсказывали забытые строчки из зала или из собранной по случаю аудитории под открытым небом.

А сейчас от нас отмахиваются, мол, до вас ли, когда страдают от безденежья медики, учителя, шахтёры?.. Где наша, внимающая нам Россия, где все мы? Кто — за рубежом, кто ушёл в бизнес (это ещё и талант надо иметь!). Подавляющее же большинство прозябает в нищете и безвестности.

— Но уверенность в своём призвании вас, кажется, никогда не покидала. Например, в 1990 году, не менее сложном, вы написали:

Жизнь без надежды вряд ли выйдет.
Нас на плаву она и держит.
Не видим мы, а сердце видит
сюжет надежды!
 

Пока дышу — дрожу, надеюсь.
Гляжу на кустик облетевший…
Жизни — вся! — и никуда не деться —
сюжет надежды.

 

— Да, конечно… Вот и то стихотворение, в котором я будто бы полемизирую с Евтушенко, заканчивается такими строками:

 

Зачем пишу?
                       И, как на турнике,
подтягиваюсь со стихом в руке?
Должно быть, для того, чтоб в мире новом
знать:
             славы нет,
                                 но и забвенья нет.
И слово остаётся просто словом.
Ну а поэт в России —
лишь поэт.