Инна Лиснянская. Стихи разных лет

В госпитале лицевого ранения

               Памяти моего отца, погибшего на войне

                                               Девушка пела в церковном хоре…

                                                                                               Блок

1

В свете войны, маскировочно-жёстком

Тот, кто подыгрывал ей на трёхрядке

И привыкал к наглазным полоскам,

Тот, кого девочка без оглядки

К морю, покрытому масляным лоском,

С чёрного хода выводит, чтоб сладкий

Вечер глотнул, – вдруг прижал её к доскам

Около морга, и, как в лихорадке,

Ищет он тесной матроски вырез,

Но повезло ей – с топориком вылез

Спавший в гробу санитар-алкоголик:

Мне и мой нынешний жребий не горек.

2

                               Гордость и робость – родные сёстры.

                                                                               Цветаева

Мне и мой нынешний жребий не горек,

Всё относительно в полном ажуре,

Божьи коровки обжили мой столик

При низкоградусной температуре,

И хоть мороз на Московщине стоек,

Муха местечко нашла в абажуре,

А почему я не в литературе –

В этом пускай разберётся историк.

Мне ж недосуг. Вопрошаю эпиграф:

Как, без игры, – оказалась я в играх,

Поздно кусать локоточек свой острый,

Память, оставшаяся подростком!

3

 В формах и красках содеяны чары.

Память осталась вечным подростком, –

Гордой, рассеянной, робкой осталась,

С голосом, треснувшим в зданье громоздком,

Мне сорок лет моя память казалась

Слепком былого, иль отголоском,

Или резонно вполне представлялась

Будущей жизни беглым наброском, –

Память живым существом оказалась.

Верит, что в жизни – на каждом этапе

В формах и красках содеяны чары.

Что ж она вышла в соломенной шляпе

В стужу Москвы и, взбежав на бугорик

Снежный, глядит сквозь встречные фары:

Я ли вхожу в олеандровый дворик?

4

                               Господи, сколько я дров нарубила!

                                                                               Некрасов

Я ли вхожу в госпитальный дворик,

Чтоб полялякать с чудным санитаром?

Он же и слесарь, и плотник, и дворник.

Стружку отмёл и дохнул перегаром:

Образ имел – поистратил по нарам.

Был и кулак, и штрафник твой Егорик,

Смыл я пятно с себя не скипидаром, –

Так и живу с осколком в утробе.

Доченька! Сколько мы дров нарубили!

Пули свои на себя ж изводили

Много годов: вот и драп целым войском,

Вот и спиртуюсь, ночуя во гробе,

5

                               Значится в списках разве у Бога.

                                                               Случевский

В городе нефти, в тылу приморском

Госпиталь близко и к церкви, и к дому.

Девичья Башня над перекрёстком

Многоязычным укутана в дрёму.

Я же из церкви, заплаканной воском,

К морю иду, от мазута цветному,

И застываю перед киоском:

Всё же куплю газировку слепому!

Значится в списках разве у Бога

Эта бутылка с пузырчатой влагой.

К морю спиною в район недостроек

Мчусь, оскорблённая тем бедолагой,

Да, я лечу в оперенье убогом –

В тесной матроске, в туфлях без набоек.

6

               Шум стихотворства и колокол братства.

                                                               Мандельштам

В тесной матроске, в туфлях без набоек

Всё же я встречу нашу победу, –

Даром ли из обнищалых помоек

Солнце встаёт и голодному бреду

Дарит кулёк золотящихся слоек!

Всё ещё ждёт меня, непоседу, –

И общежитье, и зыбкость попоек,

Где подкрепляет рифма беседу.

Это – реально. Но сколь утопична

Книжная мысль – услыхать на столичной

Почве (в понятии старомосковском)

Шум стихотворства и колокол братства!

Девочке в зале консерваторском.

7

               Глядя на них, мне и больно и стыдно.

                                                               Лермонтов

Девочка пела в консерваторском

Зданье, чью внутреннюю отделку

Остановила война, но к подмосткам

Козлы приставлены, чтоб хоть побелку

Кое-как сделать. А в свете неброском

Лица, попавшие в переделку,

Легче ей пелось бы под перестрелку,

Чем под хлопки, – только руки и видно.

Глядя на них, ей и больно и стыдно:

Сердце привыкнуть ещё не успело,

Сердце на 118 долек

Здесь разрывалось, – девочка пела

В зале на 118 коек.

8

 Яблоне – яблоки, ёлочке – шишки.

                                                               Пастернак

В зале на 118 коек,

Где резонанс – отнюдь не подарок,

Где вперемешку и нытик и стоик,

Где, на подхвате у санитарок,

У медсестричек и судомоек,

Где под диктовку пишу без помарок

Письма без всяких идейных надстроек,

Не выходящие, впрочем, из рамок,

Я прижилась. Я забросила книжки,

Пятый забросила, вольному – воля,

Яблоне – яблоки, ёлочке – шишки,

Да и в какой я узнала бы школе

Сущую правду: у нас, как ни странно,

Что ни лицо, то закрытая рана.

9

               Лучше заглядывать в окна к Макбету.

Что ни лицо, то закрытая рана

В сон и сегодня глядит издалече:

В марле плотнее морского тумана –

Щели для зренья, дыханья и речи:

Двину из вашего Азербайджана,

Лучше заглядывать в окна к Макбету,

Чем в эту чистую прорубь для зренья

Страхом взлелеянного поколенья.

Вздрогну, проснусь, закурю сигарету,

Что моя жизнь перед этой бедою?

10

               Мы – заражённые совестью: в каждом

               Стеньке – святой Серафим…

                                                               Волошин

Что моя жизнь? Что назвать мне бедою?

Божьи коровки в моём жилище,

В дарственном столике с ножкой витою,

В письмах, в тетрадках, в бумаге писчей

Зажили жизнью своей непростою,

То ли духовной питаясь пищей,

То ли иной пробавляясь едою, –

Много ли надо братии нищей?

Нынче лишь с нею да с памятью знаюсь.

Я, заражённая совестью, каюсь,

В каждом ответную вижу совесть.

В тёртой компашке, такой знаменитой,

Я – откровенная дурочка, то есть

Только моё здесь лицо открыто.

11

                                                               Липкин

Только моё здесь лицо открыто,

Да и лицо гармониста-солдата:

В битве прошито, в тылу перешито,

Ну а каким оно было когда-то,

Даже зеркальным осколком забыто.

Вижу глаза без повязки помятой.

Пей, говорю, газировку, Никита!

Но что слепые глаза виновато

Могут смотреть, – так меня поражает,

Что разревелась, а он утешает

То ли растерянно, то ли сердито:

Думать не надо, нельзя и плакать,

12

               Нужды нет, близко ль, далёко ль до брега.

                                                               Баратынский

Пуля не ранит, не буду убита,

Памяти мнится иная расправа.

Память на карту глядит деловито,

Пальцем обводит места лесосплава,

Где – есть надежда – напишет держава

На несгибаемом теле гранита:

Что ж, я легко соберу узелочек!

Мне – что голубке под сводом ковчега –

Нужды нет, близко ль, далёко ль до брега.

И на этапе смогу невозбранно

Вслушаться, как в предпоследний разочек

Ломко звенит колокольчик сопрано.

13

                               Утро туманное, утро седое…

Ломко звенит колокольчик сопрано,

В третьей октаве дрожит он впервые,

Всё уже поздно, поскольку рано

Голосу лезть на верха роковые.

Девочка, это не Жизни Осанна –

Славит кантата Оспу России,

Завтра на музыке Хачатуряна

Связки порвутся голосовые!

Это с дороги голосом хриплым

Память моя окликает былое.

Нет, не с дороги, я всё же в столице!

Скоро весна. Скоро к ёлочным иглам

Верба прильнёт, и светло распушится

Утро туманное, утро седое.

14

                               Странник прошёл, опираясь на посох.

                                                               Ходасевич

Утро туманное, утро седое,

Сорок лет минуло, как не бывало!

Утро, я вовсе не лицевое

Нынче ранение разбинтовала,

Я размотала еле живое

Сердце моё у того перевала,

Где начинается внебытовое

Время без всякого интервала

Утро! Привыкший к объедкам, обноскам,

Странник прошёл, опираясь на посох.

Кто же Он? Кровь на ногах Его босых

Рдеет надеждой и цветом весенним

В свете войны маскировочно-жёстком.

15

В свете войны маскировочно-жёстком

Мне и мой нынешний жребий не горек.

Память осталась вечным подростком, –

Я ли вхожу в олеандровый дворик?

В городе нефти, в тылу приморском,

В тесной матроске, в туфлях без набоек,

Девочка пела в консерваторском

Зале на 118 коек.

Что ни лицо, то закрытая рана.

Что моя жизнь перед этой бедою?

Только моё здесь лицо открыто, –

Пуля не ранит, не буду убита!

Ломко звенит колокольчик сопрано:

1984

Из цикла «ГИМНЫ»

В ГЛУХОМАНИ

Почитающий доблесть, и равнодушный к славе,

Запустил в моё сердце амур не стрелу, а пулю, –

Как служивый солдат на забытой всеми заставе,

Я бессменно твой сон и явь твою караулю.

От мифической пули розой становится рана,

А шипы – охраной любви. В преклонные годы

В этой птичьей глуши – я тебе антенна, мембрана,

Телефонная связь, и даже – прогноз погоды.

Ничего, что о нас забывают друзья-собратья, –

Бремя общих тревог бесконтактным делает время, –

И когда бытию устаю раскрывать объятья,

Пуля в сердце моём проникает в моё же темя, –

Ни за что не даёт мне расслабиться, а тем паче

Не даёт поглупеть. Оттого и зрение зорче, –

Вот и вижу, что мы одни на бесхозной даче,

Что строка всё длиннее, а жизнь – короче.

В ВАННОЙ КОМНАТЕ

Я курю фимиам, а он пенится словно шампунь,

Я купаю тебя в моей глубокой любви.

Я седа, как в июне луна, ты седой, как лунь,

Но о смерти не смей! Не смей умирать, живи!

Ты глядишь сквозь меня, как сквозь воду владыка морей,

Говоришь, как ветер, дыханьем глубин сквозя:

Кто не помнит о гибели, тот и помрёт скорей,

Без раздумий о смерти понять и жизни нельзя.

Иноземный взбиваю шампунь и смеюсь в ответ:

На змею батареи махровый халат надет,

А на зеркале плачет моими слезами пар.

В ЛЕСУ

У тебя в глазах вековечный растаял лёд,

У меня в глазах вековая застыла темь,

По научному мы как будто – с катодом анод,

По народному мы – неразлучны, как свет и тень.

Я – жена твоя и припадаю к твоим стопам, –

Увлажняю слезами и сукровицей ребра,

Из которого вышла, а ты, мой свет, мой Адам,

Осушаешь мой лоб, ибо почва в лесу сыра.

Много тысячелетий прошло с тех эдемских пор,

Лишь любовь не прошла, потому что одна она –

Суть пространства и времени. А троянский раздор

И война, как и ныне, – из за золотого руна.

Ради красного слова любовь называли певцы

Всех несчастий причиной, (любовь возвышает и слог),

Но от лжи и у римской волчицы отсохли сосцы.

И певцы – ни при чём. За словцо я цепляюсь сама,

Ах, мой свет, твоя тень не умрёт от большого ума,

А беззвучно исчезнет как только исчезнешь ты.

                  

У ЯФФСКИХ ВОРОТ

Я – твоя Суламифь, мой старый царь Соломон,

Твои мышцы ослабли, но твой проницателен взгляд.

Тайны нет для тебя, но взглянув на зелёный склон,

Ты меня не узнаешь, одетую в платье до пят,

Меж старух собирающих розовый виноград.

И раздев, – не узнал бы, – как волны песка мой живот,

И давно мои ноги утратили гибкость лоз,

Грудь моя, как на древней пальме увядший плод,

А сквозь кожу сосуды видны, как сквозь крылья стрекоз.

Иногда я тебя поджидаю у Яффских ворот.

Но к тебе не приближусь. Зачем огорчать царя?

Славен духом мужчина, а женщина – красотой.

От объятий твоих остывая и вновь горя,

Наслаждалась я песней не меньше, чем плотью тугой,

Ведь любовь появилась Песне благодаря.

Ах, какими словами ты возбуждал мой слух,

Для бездушной страсти сгодился бы и пастух.

Но ведь дело не в том, чтоб бурлила кровь кипятком,

А чтоб сердце взлетало, как с персиков спелый пух.

Я вкушала слова твои, словно пчела пыльцу,

Неужели, мой царь, твой любовный гимн красоте,

До тебя недоступный ни одному певцу,

Только стал ты стареть, привел тебя к суете, –

К поклоненью заморскому золотому тельцу?

В стороне от тебя за тебя всей любовью моей

Постоянно молюсь. И сейчас в тишине ночной

Зажигаю в песчаной посудине семь свечей,

Раздираю рубаху и сыплю пепел печной

На седины: Царя укрепи, а тельца забей!

                   

НА САДОВОЙ СКАМЕЙКЕ

На садовой скамейке средь буйного сорняка

Дотемна в подкидного режемся дурака.

Старосветских помещиков в возрасте перегнав,

Что ещё могут делать два старые старика

В одичалые дни посреди некультурных трав?

Наши дни одичали от всяких бессильных забот –

Чем и как подпереть крыльцо и створки ворот,

Как дойти до аптеки, на что лекарства купить?

Всё же будь старосветскими – мы бы варили компот

Иль взялись подоконник геранью красной кропить.

За день мы устаём от чтенья газет и книг,

Но особенно от газет, где столько пиарских интриг.

Вот и режемся в карты. Но вот, дорогой, беда –

Ты в игре, как и в жизни, проигрывать не привык,

И ловчу, чтобы в дурочках мне прибывать всегда.

Ты, проигрывая, глядишь, как раненый тигр.

И война для мужчин, знать, одна из азартных игр

Но ты к глупостям не прислушивайся моим.

Дама бубен – с цветком, с сердечком – дама червей,

Я трефовая и – твой лучший в судьбе трофей,

Хоть досталась легко, ты и в этом – козырный туз.

Вечерком мы играем, но утро-то – мудреней, –

По утрам мы сдаёмся на милость печальных муз.

НАША ВСТРЕЧА

Дятел долбит по коре, – легко ль червяка добыть?

Я поднялась на заре и медлю тебя будить.

Своё ты отвоевал – у каждого свой мороз, –

Ты ладожский лед целовал и по волжскому полз.

А в морге был мой мороз, – пошла сирота в санчасть

Тянуть погребальный воз, чтоб с голоду не пропасть.

Есть сокровенный смысл в стыковке судьбы с судьбой, –

Чтоб разморозить жизнь, встретились мы с тобой.

НАД ПРУДОМ

Милый мой, пусть хозяйки думают о зиме,

Ну а мне ни к чему, когда – вот здесь и сейчас

Все травинки, листочки и ряска, жизнью сочась, –

На зелёные буквы похожи в синем письме.

Может быть, из Одессы тебе, а мне из Баку

Да, империя откуковала, и там, где мы

Родились, совершенно другие страны уже, –

Это мне не строкой, а осокою – по душе,

Это мне не оскомина от незрелой хурмы.

Там уже не цветёт на каштанах русская речь,

Некрасиво грустить, что распался имперский мир,

Но и чувством распада немыслимо пренебречь.

Так что кстати пришлись о запасе к зиме слова, –

И тоску мою твой усекает душевный нерв,

Не коснётся меня – пока с тобой и жива.

Гул волны черноморской – в раковинах ушей

У тебя, а в моих – каспийской волны прибой,

Но печальную оду заканчиваю мольбой:

Хорошей, земля, из последних сил хорошей!

январь-май 2001