RSS RSS

АНДРЕЙ ЗИНЧУК ● ИЗ СБОРНИКА «ОЧЕНЬ» ● ПЕТЕРБУРГСКИЕ СКАЗКИ

image_printПросмотр на белом фоне

АНДРЕЙ ЗИНЧУК Посвящаю моим терпеливым родителям

Часть этих волшебных историй была написана Очень давно. Скажем, не преувеличивая, лет этак двадцать (если даже не двадцать пять) назад. Случилось так, что однажды, еще молодого и несмышленого, судьба забросила их автора в крохотный садик, расположившийся несколькими своими деревьями и кустами по соседству с Львиным мостиком, что переброшен через Грибоедов канал.

О, это было замечательное время! Тогда люди жили не для того, чтобы зарабатывать деньги, а для того, чтобы получать от жизни удовольствие: вдоль канала стояли огромные Очень красивые тополя и лежали перевернутые кверху дном катера и лодки, а набережная была вымощена самой красивой в мире черной граненой брусчаткой. Кроме прочего, неподалеку от садика по набережной пролегали рельсы 36-го, почти всегда пустого, трамвая, тоже, видимо, ходившего по городу просто так.

Этот удивительный оазис так поразил воображение автора, что он решил остаться в нем по возможности дольше – завел себе поблизости друзей и знакомых, да и вообще старался бывать тут как можно чаще, совершенно, впрочем, не понимая, что его сюда так неодолимо влечет. Пока, наконец, не сделал одного Очень важного открытия: выяснилось, что на одной из скамеек вышеописанного садика иногда удается сочинять небольшие истории преимущественно волшебного содержания. * (Разумеется, рядом жила прелестная девушка, под ее-то окнами автор и сочинял!)

Их и было сочинено в те прежние времена ровно пять.

Потом все изменилось: на место романтиков повсеместно заступили прагматики. Крепчайшую драгоценную брусчатку, по которой ходило и ездило не одно поколение петербуржцев, они сменили на банальный асфальт – словно раскатали по городу большой серый блин. Отменили хождение ненужного, по меркам здравого рассудка, трамвая. Зачем-то спилили большинство старых тополей. Убрали с канала мешавшие им лодки и катера. На месте садика взгромоздили весьма обыкновенный дом, как оказалось, стоявший тут когда-то Очень давно. (Правда, и сейчас еще, проникнув в его двор, можно найти два-три сохранившихся дерева из бывших прежде и несколько чудом уцелевших кустов.) В результате произведенных прагматиками разрушений жизнь в городе сделалась скучной.

Следующее поколение петербуржцев, возможно, захочет ее изменить: оно вернет на место крепкую граненую замечательную брусчатку. Разложит по набережной канала романтические лодки и катера. Пустит старый 36-й ненужный трамвай и посадит новые деревья на месте исчезнувших. Оно сумеет восстановить нормальную жизнь по сохраненным автором чертежам волшебных сказок, к которым со временем добавилось еще несколько, но написанных уже в наши неуютные времена.

ОДУВАНЧИК

Мальчишка, который совсем еще недавно родился в Городе, но был уже и умным, и красивым, стоял перед зеркалом.

Умным мальчишка был потому, что знал, например, как тридцать шестым номером трамвая доехать до бабушки. А красивым – потому что вокруг носа было у него много прозрачных коричневых веснушек, а на голове росли рыжие колючки.

Мальчишка смотрел в зеркало на свои веснушки, которых было много, на синяки и царапины, которых тоже было достаточно, и думал о том, что у него есть все, необходимое настоящему мужчине приблизительно его возраста.

И думал так до тех пор, пока однажды его знакомая – девчонка из соседнего дома – не заметила всего этого великолепия и не спросила:

– Тебя что, воробьи поклевали? – И назвала почему-то Чертополохом.

Мальчишка обиделся. Он потрогал свои синяки и поковырял царапины. Синяки были на месте, царапины тоже.

"Чертополох!.." – подумал он с обидой и с грустью вспомнил, что мама зовет его Подсолнушком.

Когда мальчишка в следующий раз вышел из дому, то опять встретился со своей знакомой девчонкой. Она словно назло ему шелушила подсолнух и кормила семечками воробьев.

Мальчишка хмуро прошел мимо и подумал, что он не хочет больше быть ни Чертополохом, ни Подсолнушком… Тут он увидел одуванчик. Увидел и решил, что Одуванчиком он бы, пожалуй, стал.

У мужчин решено – значит сделано. И мальчишка стал Одуванчиком. Его мама, когда он пришел домой, всплеснула руками:

– Только этого мне и не хватало!..

А мальчишка насупился и молча прошел в комнату, где стояло зеркало.

На следующий день он опять встретился со своей знакомой девчонкой. Она сама подошла к нему и спросила:

– Гуляешь?

– Гуляю, – ответил мальчишка.

– А… – сказала девчонка. – А я тоже гуляю!

Они помолчали. Потом девчонка спросила опять:

– А ты теперь кто?

– Теперь я Одуванчик, – ответил мальчишка. – А ты?

Девчонка растерялась, не зная, что ответить, захлопала глазами:

– Я!.. Я!.. – А потом взяла и, собрав всю свою злость, дунула на мальчишку. И мальчишка осыпался. Он ведь и на самом деле был Одуванчиком.

Потом девчонка убежала. А мальчишка остался стоять во дворе. И на его голове по-прежнему гордо торчали рыжие колючки.

СЛОНЫ НА АСФАЛЬТЕ

Была ни зима, ни осень, ни весна, ни лето, а нечто ни на что не похожее, когда небо все в серых пятнах, отчего кажется, что это никогда не кончится, а если и кончится когда-нибудь, то за ним наступит такое же или, не дай Бог, еще хуже!

Был старый дом. Был темный двор-колодец. Во дворе шел сокрушительный ремонт – тяжелый каток с грохотом мотался взад-вперед по горячему асфальту.

В доме жил маленький Художник, которому ремонт надоел. И вот однажды… Однажды он взял зеркальце, поймал им лучик холодного солнца и нарисовал зайчиком у себя под окном – на асфальте, там, где была тень, – большого слона. Посмотрел на него и улыбнулся: слон лежал, растопырив в стороны четыре свои ноги, и как будто о чем-то мечтал.

Тут к слону, фырча и отплевываясь соляркой, подкатил каток и намотал его на свой огромный железный барабан. И слон поехал на барабане туда и сюда, вперед-назад, и каток принялся печатать на асфальте больших солнечных слонов.

Слоны получились похожими друг на друга, как братья, но вместе с тем и немного разными (асфальт, как и многое в этом Городе, был положен вкривь и вкось). Так, один из них оказался толстоват, другой худоват, третий коротковат, у четвертого плохо пропечатался хвост, пятый, шестой и десятый выглядели вполне прилично, а одиннадцатый – самый маленький – производил, прямо скажем, несерьезное впечатление. Двенадцатому повезло меньше других – он остался и вовсе без ушей.

А машинист в это время крутил баранку нелюбимого катка, тянул ядовитый "Беломор" и мычал сквозь зубы веселую песню. Наконец он заметил, что вместо гладко укатанного асфальта у него получается вообще черт знает что (ни на что не похожее!), остановил каток и подошел к слону, который за время путешествия по горячему асфальту так крепко приклеился к барабану, что не было, казалось, никакой возможности его отодрать.

– Вот я тебя, беспризорник! – сказал Машинист и ковырнул слона монтировкой. Но только поцарапал барабан.

Тогда Машинист вытащил из кармана слойку, купленную к обеду Любимой Женой, и сунул ее под нос слону. Слон от радости вильнул хвостом, а Машинист схватил его за хвост и отодрал от барабана. Слон пролетел по воздуху и шлепнулся на асфальт. Потом поднялся, покачался и побрел вдоль стены, недовольный тем, что ему не дали покататься.

Машинист же залез в кабину, дал задний ход и поехал на обед.

Остальные слоны поднялись с асфальта сами, без посторонней помощи, вследствие одной из главных причин всего того, что происходит на свете: из любопытства. И из любопытства же разбрелись по Городу. Каждый выбрал себе уголок потемнее и принялся ждать захода солнца – не без оснований он опасался, что хмурое солнце может запросто с ним расправиться – только попадись ему на глаза!

Ночью слоны вышли на улицы. Правда, за вечер они сильно поблекли – им ведь пришлось освещать самые темные уголки, – но, тем не менее, оставались вполне симпатичными слонами.

Зажглись фонари. А потом, когда настала глубокая ночь, и именно тогда, когда фонари бывают более всего необходимы, – они погасли. И тут жители Города приготовились по обыкновению ругаться, каждый на свой лад:

– Какая темнотища! – насупился бы один.

– Развели тут!.. Ни одного фонаря! – бубнил бы другой.

– Как же я дойду до дому?! – сокрушался бы в это время третий и брел впотьмах в противоположную от своего дома сторону. Но на этот раз неприятностей не произошло: один из слонов загородил ему дорогу, и запоздавшему прохожему при слабо мерцающем свете удалось прочитать название чужой улицы и чужой номер дома. Он тут же повернул назад, а слон тихонечко поплелся следом в надежде на благодарность.

Второй слон пристроился у водосточной трубы и наблюдал, как на ее холодной поверхности собираются капли ночной росы.

Третий подался на набережную и завел длинный разговор с рыбаками о прелестях ночной рыбной ловли.

Четвертый отправился в гости к своим собратьям в Зоопарк.

Пятый, шестой и десятый просто бродили по Городу. А одиннадцатый мирно похрапывал в подворотне возле кладовки дворника. Двенадцатому повезло, как всегда, меньше других – ему пришлось мирить двух поссорившихся влюбленных. А потом, как с капризными детьми, бродить по Городу всю ночь напролет, чтобы они опять не поссорились или чтобы их кто-нибудь не обидел.

То там, то здесь, то на улице, то в подворотне, а то и на крыше дома вспыхивали неяркие огоньки, и по ним можно было догадаться, что по Городу идет, покачиваясь, солнечный слон.

Недоверчивые горожане отреагировали на эти события по-разному. В основном, как это чаще всего и бывает, никто ничего не понял:

– Слон? В парке? Ночью?! Не верю! И честному твоему слову не верю!

– На крыше? Видел? Кого? Вот такого?.. Этими своими глазами? Иди, проспись!

– Ночью? Слон? Подсветил номер дома? Ты бы лучше проверил свой бумажник, растяпа!

И к утру – готово дело – расцвели зловещие слухи о том, что в Городе орудует шайка циркачей и иллюзионистов.

Долетели эти слухи и до семьи Машиниста. *Он был разбужен соседями, принесшими известие о том, что группой злонамеренных лиц угнан от дома его нелюбимый каток! (Что тут же было проверено из окна Любимой Женой Машиниста, и что, конечно же, оказалось стопроцентным враньем!)

К утру была поставлена на ноги не только вся милиция, но так же – шутка ли? – и городское охотничье Общество. С ружьями. И – страшно сказать – сетями!

А в Городе в эту ночь не было совершено ни одного преступления! Мерцающая гора внезапно вырастала перед глазами грабителя, затаившегося в темном углу – кто-то сильный и бесстрашный бродил по улицам Города в глухую пору нелюбви, в разбойный час. И, не чуя под собой ног, не разбирая дороги, грабитель припускал прочь, подальше от места ужасной встречи.

Когда под утро слоны, уставшие от ночного дежурства, собрались вместе на Главной Площади Города, их слизнуло с асфальта равнодушное утро…

…Но вечером они появились опять, и снова бродили по улицам, светились, наводили свои порядки и не давали уснуть скучным сонным гражданам. И среди граждан пошел слух, что в Город вернулись Белые ночи.

МАЛЕНЬКОЕ КРУГОСВЕТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Дима собрал вещи и двинулся к выходу.

– Ты куда? – спросила мама, вытирая руки о передник.

– В Индию.

– В Индию?!

– У меня там друг. Его зовут Петр Иванович. Я получил письмо. Он пишет, чтобы я приехал! – И Дима нетерпеливо махнул авоськой.

– А зачем ты шубу надел?

– Там холодно.

– Там тепло!

– Да? А холодно где?

– Наверное, в Канаде.

– В Канадии? Тогда в Канадию. А туда сколько ночей?

– Пять.

– На пароходе?

– На пароходе.

– А билеты?

– Билеты покупать надо.

– Заранее?

– Заранее.

– За деньги?

– За деньги.

– А я маленький! Я в Ессентуки бесплатно езжу!

– В Ессентуки ты с папой ездишь.

– А папе можно?.. Со мной в Канадию?

Мама ничего не ответила. Она оделась и "все равно" ушла куда-то по своим делам, в магазин. Дима остался один.

"Уеду-уеду-уеду", – не оставляла его заветная мысль, пронзительная, словно старая глиняная свистулька "уйди-уйди". – "Вот только позавтракаю – и уеду!"

Дима вернулся в комнату, выскользнул из своей коричневой в серую клетку шубы, а потом уселся за стол.

– Сейчас в Канадии хорошо!.. Утки, наверное, летают… Аяэскимосы сидят на льдине и едят мороженое. И знать ничего не хотят о кефире. А тут ведь даже не кефир – просто простокваша!

Дима сделал несколько глотков. Тут его взгляд остановился на шкафу, где с прошлой зимы лежала завернутая в газету папина эскимосья шапка с ушами, привезенная откуда-то из Канадии или из другой северной страны. Мигом из кухни был притащен трехногий табурет и установлен на четырехногом стуле. Иячерез секунду Дима стоял на самом верху этой пирамиды в папиной зимней шапке и молча озирал открывшиеся перед ним просторы чужой страны.

Мир сразу же вырос: газета, упавшая на пол, превратилась в скользкую, начавшую таять льдину, по которой и ходить-то опасно! А шуба – в коричневого в серую клетку медведя, которого еще предстояло убить. Последние остатки комнаты закружились и умчались вбок, за шкаф. Потом исчез и сам шкаф.

Теперь перед Димой расстилалось огромное снежное поле… Иякрай земли, откуда начинается море… И льдины – торосы что ли? Как большие поломанные корабли… А там вдали – полоска земли. Может быть, даже Африки. Или не Африки?!

Над головой Дима увидел косяк уток, улетающих по направлению к загадочной земле. Только разве утки летают косяками?

– Эй, что вы делаете!? Косяками – это рыбы! А утки… утки – очень трудным словом: пара… лепси… лепи… или нет… трехсторонником!

Заметавшиеся было в небе утки, громко крякая, перестроились в треугольник, фигуру из телепередачи для старшеклассников.

– Ну вот, теперь правильно!

Потом Дима заметил, что на одном из торосов пристроились со своим мороженым эскимосы.

– Эскимосы же не едят мороженого! Им ведь и так холодно! Им не положено! Они простудятся и заболеют! Они трубки курят… Ну, конечно, трубки. А в трубки набивают… порох!

Дима махнул эскимосам рукой и громко крикнул:

– Здрасьте!

Эскимосы укоризненно покачали головами и исчезли. После них осталось только большое кольцо дыма, синего на солнце, и висело до тех пор, пока не растаяло.

Теперь Дима стоял один. Опять пролетели утки… И опять было бескрайнее белое поле… И край земли, откуда начинается море… И ослепительное северное солнце… Такое ослепительное, что пришлось надвинуть на глаза папину зимнюю шапку… Иявзявшийся вдруг откуда-то ненастоящий медведь, коричневый в серую клетку, в которого стрелять – просто преступление, такой он глупый… И далекая страна Африка, которой полагается быть и вовсе в другой стороне света… А может быть, совсем и не Африка!..

– Ладно, – твердо сказал Дима. – Будем считать, что в Канадию я уже съездил. – И снял шапку. – Уф-ф… Жарко! Если в Канадии жарко, то в Японии, наоборот, должно быть прохладно! Поеду в Японию!

Дима слез с трехногого табурета, потом с четырехногого стула и побежал в ванную, где висел мамин халат, очень японский на вид.

Халат был красный, красивый, с длинными рукавами, из-под него торчали только кончики Диминых ботинок. Стоя посередине ванной, Дима приложил руки к вискам и растянул глаза в стороны, как мама, когда она показывала японцев:

– Цуки-цуруки. Агама-атагама!

Вылезший из-под ванны кот хитро подмигнул желтым глазом, как всамделишный японский дракон, только серый. А в зеркале Дима увидел настоящего маленького японца… А потом еще одного, и еще – много японцев! Они шли мелкими шажками Диме навстречу, держались руками за виски – кто сильней скосит себе глаза – и пели на разные голоса:

Мы японцы.

Мы – японцы.

Вы японцы?

Мы японцы!

И Дима, шагая мелкими шажками им навстречу, отвечал:

Я японец.

Я – японец.

Вы японцы?

Я японец!

И кланялся в обе стороны.

Правда, при этом он один раз стукнулся головой об ванну. Только разве это имело значение? Ванна-то ведь тоже была японской! Но все-таки Дима пошел в комнату, где было побольше места.

Комната, пока он ходил превращаться в японца, теперь больше всего на свете была похожа на дворец японского императора… То, что в Японии есть император, Дима помнил точно. Но чем именно занимаются императоры в Японии – забыл.

"Цари и короли понятно, приказывают. Министрам отрубают головы. А императоры… императоров… Да ведь они же ничего не могут делать, потому что у них – вот же, вот! – все время заняты руки! Они просто так ходят и смотрят!"

И Дима принялся ходить по комнате, как настоящий маленький японский император, растягивая руками в стороны свои русские, обычно круглые, глаза.

"Они слушают японскую музыку, которая утром передается для них по радио, сидят на троне, который давным-давно был когда-то стулом, а мама читает им книжки про Японию… А когда они проголодаются, они берут вот эти папины карандаши и едят ими рис, который сварит им мама!"

Дима подошел к письменному столу и хотел было протянуть за карандашами руку…

"Но ведь у них же все время заняты руки! А это значит… это значит, что… Значит, императоры в Японии целый день ходят голодные!"

Дима замер, пораженный этой новой ужасной мыслью, отчего руки у него опустились, и он тут же перенесся из Японии обратно в комнату.

Ничего не изменилось за время его путешествия: даже кефир, и тот стоял на прежнем месте. Дима схватил бутылку и с жадностью принялся его пить.

"Императоры в Японии целый день ходят голодные!.. Императоры в Японии целый день ходят голодные!.. Императоры в Японии!.. Бедные императоры!" – и не заметил, как выпил всю бутылку.

"Ну, теперь можно в Индию!"

Но Дима не успел поехать в Индию к своему другу Петру Ивановичу (который даже написал ему письмо), хотя и надел для этого бабушкины зеленые тапки и обмотал голову полотенцем – вернулась из магазина мама.

– Скучаешь? – спросила она, входя в комнату. – Сейчас мы с тобой перекусим и поедем далеко-далеко, в Зеленогорск! Ты ведь хотел поехать?

– Мама…

– Что?

– Мама, я хочу в Индию…

– Куда?!

– Ну, в Индию. Там носороги.

– Носороги в Африке.

– Тогда в Африку!

– А как же Канада? А Канаду уже не хочешь?

– В Канадии я сегодня уже был. И в Японии уже был. Давай поедем туда, где носороги?..

– Ладно, давай поедем.

– Ура! Вот тебе папина шапка… Мы сначала заедем в Канадию, а потом – на пароходе – в Африку. Там недалеко, я видел. Ну же, давай, поехали!.. Вот большое снежное поле!..

– И край земли, откуда начинается море?

– И льдины…

– Торосы, что ли?

– А там, вдали…

– Полоска… полоска земли!

– Это Африка!

– Что это?! Боже мой!.. Но ведь этого не может быть, Димочка!.. Это же… Это же в самом деле Африка!

ОЧЕНЬ

– Дождь на улице. Не покататься на велосипеде. Не люблю, когда кончается лето! Ты обещал рассказать мне сказку.

– Хочешь, я расскажу тебе про маленького мальчика, который стал Одуванчиком?

– Ну… Это очень грустная история. И потом ты ее уже рассказывал. А правда, ты можешь придумать сказку про все, о чем я попрошу?

– Правда.

– Тогда придумай, пожалуйста, про садик, в котором я гуляю!

– А как ты хочешь – чтобы с волшебниками, или на этот раз, может быть, обойдемся без них?

– Ну конечно с волшебниками!

– И немного грустную?

– Чуть-чуть!

– Значит, с волшебниками? И чуть-чуть грустную? Что ж, дай мне подумать… Ну вот, готово. И высунь-ка, пожалуйста, нос из-под одеяла!

Давно это было. Ну, не то чтобы совсем давно, но и не то чтобы недавно. А так – серединка-наполовинку. Проще скажем: вчера.

Стоял над Городом большой туман. И не было видно в этом тумане ни домов, ни собак, ни людей. И это было хорошо, потому что многим нравится гулять по улицам в одиночестве! И жил в одном доме Волшебник. Каждый день выходил он на улицу погулять и подумать над тем, что бы ему еще совершить такого волшебного?

И вот однажды… (О, это великолепное слово "однажды"! С него-то обычно и начинается все самое интересное в нашей жизни!) Однажды… когда на Город опустился большой туман, Волшебник шел по улице, заложив руки за спину (так в большинстве своем и ходят волшебники), и мечтал:

"Хорошо бы, – мечтал он, просверлить в Луне дырку, просто так, для чего-нибудь. И еще хорошо было бы сделать Очень Тепло… Потому что, когда Очень Тепло, тогда можно Подольше Гулять!"

Тут Волшебник остановился.

"Или, например, сделать Очень Интересно! Или Очень Красиво! Или даже Очень Здорово! А может быть, просто вообще – взять и сделать… Очень! Причем, не просто Очень, а Очень так, что буквально всем Очен*ям было Очень! Ну просто Оч-чень!"

У волшебников решено – значит сделано. Волшебник замечтался (делая Очень), и не заметил, как очутился в маленьком садике, приткнувшемся возле нашего дома. (Да-да, вот тут-то оно все и начинается, наконец!) А заметив, огляделся и… буквально не поверил своим глазам: на тумане висели огромные золотые буквы. Не на доме, не на заборе, а просто так: на тумане.

Волшебник страшно удивился. А поскольку он был еще и Очень Любопытным, этот Волшебник, то подошел поближе, чтобы разобраться.

"Может, я сплю? – подумал он. – Может быть, это мне просто снится?" – Он ущипнул себя за нос, подпрыгнул… Но нет – буквы продолжали висеть в воздухе, как висели до сих пор. С одной из них даже капала вниз золотая краска. Капли падали в мелкую лужу, и по ней во все стороны бежали радужные круги.

"Какое безобразие! – подумал Волшебник. – А что если они – эти буквы – свалятся на голову какому-нибудь прохожему и, чего доброго, попортят ему шляпу?!"

Правду сказать, он ведь был немного завистлив, этот Волшебник, и ему не Очень понравилось, что кто-то хозяйничал в Городе без его ведома!

Волшебник пригляделся и попытался прочитать кем-то написанное слово. Он ведь был уверен, что оно какое-нибудь… какое-нибудь обязательно волшебное! Однако к этому времени буквы уже успели истаять и теперь висели в воздухе золотистыми прозрачными льдинками, отчего слово можно было читать как хочешь: слева направо и сверху вниз. И даже снизу вверх. И как угодно, хоть по диагонали: с угла на угол – все равно было непонятно. Короче говоря, это было удивительное слово! Но разве мало на свете удивительных слов?

Волшебник привстал на цыпочки и стер слово. И тут же руки у него стали золотыми. Не зная, что делать с такими руками, он спустился к каналу и принялся их мыть. Иятотчас же вода в канале окрасилась в золотой цвет. И в ней заколыхалось отражение домов и деревьев. И вот что странно: и дома-то вроде бы как дома… да не такие, как прежде! Иядеревья как деревья, да уже не те, что были раньше: листья на них золотые, с изумрудными прожилками!

Вскоре налетел ветер, смял изображение, и по воде побежала мелкая рябь, похожая на морщины.

Волшебник поднялся от воды, огляделся и… увидел вокруг себя такой же золотой мир. Только намного больше того, что был в канале! И в этом Большом мире происходило самое что ни на есть настоящее волшебство: настоящий туман прятал настоящих заблудившихся собак, и настоящий ветер шевелил первыми настоящими золотыми листьями. Некоторые из них обрывались и с тихим шелестом падали на землю. И все это происходило само собой, как будто и не было на свете никакого Волшебника!

Видя такое дело, Волшебник вконец расстроился и побежал домой. Где он и расплакался. Он ведь был Очень Маленьким, этот Волшебник, буквально первоклассником! Да и был ли он на самом деле Волшебником, или это ему только казалось?..

Ну а в садике в это время началась настоящая золотая Очень: было Очень Интересно, и Очень Красиво, и даже Очень Здорово, наконец! Очень была такая, что буквально всем Очен*ям была Очень – она была налита в Город до краев! И было совсем неважно, что на этот раз Волшебник чуть-чуть, самую малость (буквально на одну букву!) ошибся (у него недавно выпал зуб и он немного – "сють-сють" – присвистывал), отчего и вышло у него не "Очень", а "Осень", потому что в этом Великом Городе всегда было Очень! – Было Очень Трудно, иногда Очень Грустно, бывало и Очень Страшно. Очень было зимой, но зато и летом ведь тоже было Очень! Потому что в Городе была Очень.

ДОЖДЬ

На площади около театра, как это Очень часто бывает после окончания Большого Дождя, пахло овациями… Прошел Дождь и перешлепал всю площадь серыми ладошками капель. И тогда Город, как это было однажды замечено Поэтом, стал похож на серую розу, распустившуюся во время ненастья.

В минутной тишине, которую Дождь оставил после себя, робко звякнул трамвай, дернулся грузовик, стрельнул мотоцикл – и вот они с грохотом двинулись. А по тротуарам (как кузнечики!) запрыгали через лужи прохожие, спеша устроить свои дела. И вновь началась обычная городская сутолока, и посреди нее завертелся отлакированный Дождем Регулировщик.

Тут же появились недовольные: прохожий, налетевший на неподвижно стоящий трамвай, ругал раззяву-вагоновожатого. Тот отчаянно трезвонил застрявшему на путях старенькому "Москвичу", за рулем которого сидел всклокоченный Неудачник. И водители, и прохожие (хором) ругали Регулировщика. Он же проклинал их всех, а более всего – свою жизнь.

В дыму выхлопов неслись прохожие… Неслись мимо газетного киоска с прогнутой крышей, совсем, впрочем, не замечая его. А там за стеклом сидел Очень Живописный Продавец во взъерошенной коричневой шубе. Сидел давно и, в общем-то, зря, потому что никто не покупал его газет: мало кого волновали сегодняшние события – все спешили в завтра. (Выпуск же завтрашних газет, к сожалению, еще не был налажен промышленностью!)

А рядом с киоском на тумбе сидел Задумчивый Дворник. Перед ним была мелкая лужа, и он гонял по ней метлой целую флотилию окурков. И никому не было дела до его кораблей!

А на другой стороне площади, под часами, стояла Одинокая Девушка. Часы показывали уже десять минут четвертого, но к Девушке никто не подходил!

В этот самый момент и появился среди городской сутолоки Некий Старичок: в кургузом пиджачке, неглаженых брючках и кепочке (как было потом замечено), надвинутой на самые глаза. Старичок увернулся от самосвала и огляделся: заметил Задумчивого Дворника, Одинокую Девушку, Очень Живописного и Очень Печального Продавца газет… вытащил из внутреннего кармана пиджачка маленькую серебряную трубу и дунул в нее: над грохочущей площадью поплыл тонкий и странный звук.

И тут же, неизвестно отчего, прохожие остановились и подняли головы: откуда? Уж не с неба ли прилетела эта грустная нота?

Пассажиры выглядывали из окон трамвая и крутили головами. Водители настороженно разглядывали Регулировщика, а он отвечал им тем же.

"Это нам показалось!" – подумали водители и спрятались обратно в кабины. За водителями успокоились и пассажиры, а прохожие опустили головы. Регулировщик взмахнул своей полосатой палочкой, и… и вновь все завертелось и покатилось, поехало и понеслось. И уже через минуту напрочь было забыто о том, что недавно прошел Дождь. Да такой сильный, что он даже остановил движение! Отошел на задний план Театр, возле которого начали разворачиваться события. Были позабыты слова Поэта о серой розе… Забыта, забыта прекрасная роза! Разумеется, забыт и сам Поэт!

Вдруг – стоп! – та же печальная нота.

Все вновь остановились, на этот раз не на шутку встревоженные, осмотрелись… и только тут заметили Старичка, который вертел в руках маленькую серебряную трубу: он ковырял в ней пальцем, что-то вычищал оттуда и вытряхивал. А потом набрал в грудь побольше воздуха и дунул. И труба странным образом запела – от ее голоса сорвалась с крыш лавина свежего ветра, небо очистилось от мутной дымки и задышало прохладой. Лужи на асфальте стянуло тонкой корочкой льда, и под ней начали распускаться холодные цветы…

– Что это?! Смотрите, смотрите! – заговорили в толпе.

– Что он делает?

– Он портит нам нашу Очень!

– Кто это? Откуда он взялся?

– Кажется, он вышел из дверей театра!..

– Что вы, его привез в своем "Москвиче" Неудачник!..

– Да нет же, он так и живет со своей трубой тут, на площади!..

– Его нужно немедленно остановить!

– Нужно позвать милицию! – Голоса зазвучали громче.

К этому времени над бледными ледяными цветами закружили белые пчелы… Все быстрее и быстрее. Presto, Prestissimo. (Быстро, Очень быстро.) Быстро, как только можно. И еще быстрее! И вот уже не видно их кружения – все пространство над площадью переплели сплошные белые нити. И тут немногочисленные деревья, кое-где натыканные вокруг площади, в полной растерянности скинули вниз свои ослепительные одежды…

Утверждали, что видели и последнее – возник на мгновение в холодном воздухе призрак: Город, по самые окна занесенный снегом, с заледеневшими стенами домов, выстуженными парадными и сугробами, в мертвой тишине валящимися с неубранных крыш. Город с пустыми белыми парками, откуда Кто-то навсегда выдул жизнь, с остывшим Солнцем и замерзшим в воздухе Дождем…

…а Старичок все дул и дул. Уже и сама труба покрылась тонким налетом инея, отчего Старичок зябко перебирал пальцами, а люди все стояли и слушали чистый голос, и им казалось, что он просит их остановиться, потому что хлопотливая Очень уже… (всего несколько минут назад!) кончилась и им некуда больше спешить. И люди оглядывались, и снимали шляпы, и приветствовали друг друга:

кто-то кого-то взял под руку, а тот – другой – доверчиво склонил голову к его плечу;

кто-то нагнулся и поднял оброненный в суматохе зонтик и отдал его хозяину;

кто-то уступил в трамвае место Беспокойной Старушке, а она все вскакивала и выглядывала из окна, и бормотала, вытирая платочком сухие губы:

– Экий он… Экий он… – и не находила слов.

А потом вдруг нашла Очень старое:

– Экий он… пионэр! – застеснялась и успокоилась.

…а кто-то просто улыбнулся.

Регулировщик спрятал свою полосатую палочку в карман и подошел к ожидавшей его Девушке.

В киоске разобрали все газеты, даже поза-поза-позавчерашние, и Продавец не брал за них денег.

Задумчивому Дворнику (как выяснилось, студенту филологического факультета Университета) проходящий мимо Художник (студент Академии художеств) нарисовал мелком на асфальте большой Чайный Клипер.

Все вместе завели и столкнули с трамвайных путей старенький "Москвич" Неудачника.

А маленькая труба пела и пела: – Ру-ру-ру-ру! Ту-ру-ру-ру! И все, кто слышал ее голос, понимали, что беспокойная Очень и в самом деле кончилась… Но Зима не сможет одолеть Город – на этот раз вслед за Оченью настанет теплое волшебное Лето.

И оттого вновь ударил в ладоши Дождь!

Piano (негромко).

Дождь – славный,

на тонких ножках – Дождь,

Дождь лукавый,

грибной,

озорной,

чудный

Дождь.

Ну а что же Старичок? Видели, как он спрятал свою трубу во внутренний карман пиджачка и устроился в углу площади на газетах.

МУЖЧИНА С ГВОЗДИКОМ

Жил мужчина. Но, в отличие от других мужчин, у него был гвоздик, которым он царапал все, что попадалось ему на пути. Что увидит – тут же возьмет и поцарапает. Увидит скамейку – нацарапает что-нибудь на скамейке. Попадется забор – на заборе свою метку оставит. Ничего не мог пропустить. Все испакостит, все испортит. Будь то автомобиль, или мотоцикл, или даже трехколесный велосипед. В-ж-жик! – и готово, появилась новая царапина. Увидел свою жену – поцарапал. И чужую тоже поцарапал. Словно нет никакой разницы – своя жена или чужая. И детей своих поцарапал, и друзей своих, и соседей. Ни одной кошки в районе не оставил, ни одной собаки. Ни одного целого оконного стекла, ни одного гастронома, ни одного постового милиционера. Себя с ног до головы перецарапал и все никак не мог успокоиться. Все-то ему казалось, что где-то рядом осталось что-то целое. И было страшновато смотреть, как он методически, изо дня в день создает вокруг себя свой особый оцарапанный мир. И мучался он от этого, и ночами не спал. Видел оцарапанные сны – один страшнее другого. Все книжки на книжной полке изорвал – смотреть не на что.

Наконец, добрался и до Солнечной системы. Сначала поцарапал Луну, потом другие спутники и планеты. И вот, случилось, добрался до Солнца. Провел по нему первую царапину – потускнело Солнце, поблекло. Вторую провел – вспыхнуло в предпоследний раз Солнце в конвульсии. Третья царапина решила дело – погасло Солнце. И настала глубочайшая жуть. Страшно стало мужчине этой жути, и принялся он ее царапать изо всех сил и причем довольно быстро. Где царапнет, там вроде бы появится что-то ни на что не похожее. Еще царапина – еще более непохожее. И кончилась тут жуть, вся исцарапалась. И ничего не осталось на свете целого. И взмолилась тогда Вселенная. И призналась она мужчине, что ничего нет на свете сильнее его. И только после того, как взмолилась сама Вселенная, мужчина успокоился и спрятал свой гвоздик.

ГАДКИЙ У.

В одном месте жил Гадкий У.

Был он интересен тем, что в ранней молодости был гадок до такой степени (при довольно сносном характере), что один добрый человек пожалел беднягу и пообещал ему, что со временем Гадкий У. превратится в Прекрасного Л. Наобещал, одним словом, с три короба, лапши навешал. Лишил покоя и сна. С тех пор Гадкий У. и стал к себе присматриваться: с месяц назад, например, под носом ничего не было, а теперь пробились маленькие симпатичные усики. Прыщи прошли. А в одно лето подрос Гадкий У. аж на целых шесть сантиметров! Так шло время.

Превращался Гадкий У., превращался, однако окончательно в Прекрасного Л. все-таки не превратился. Отчаялся и с отчаяния завел себе скверную привычку: встанет утром, посмотрит на себя в зеркало и плюнет с досады. И потом весь день, естественно, ходит с отравленным настроением. Можно сказать – всю жизнь. И, видно, оттого что-то в своей жизни главное пропустил: не успел опомниться – жизнь прошла, старость подскочила: выпали зубы, повисло брюшко. И с новой силой мальчишки во дворе (только не прежние, те уже состарились, а новые, недавно родившиеся) кричали вслед ему: "У, какой гадкий-гадкий-гадкий-прегадкий!" И от этого, честное слово, хотелось поотрывать им всем к черту их поганые головы!

Портфель под мышкой, мятый костюм, лысая башка вся в морщинах и сверлящий взгляд с неубитой надеждой – это и был теперь Гадкий У. Подойдет к луже, заглянет в нее, взмахнет с отчаяния руками (а портфель-то бац из-под мышки в лужу, и только круги по воде!) и увидит, что стал еще гаже, чем был даже до этого. Да еще и сильно гаже. И к тому же с испорченным характером. Настолько испорченным, что просто не хочется ничего об этом больше рассказывать. Мораль? Да нет же никакой, к черту, морали на свете! Взяли и испортили неплохого, может быть, парня – это раз. Просто верить никому нельзя, буквально ни единому слову – это два. Жил бы себе мирно, тихо… Был бы таким же гадким, как и все!!! – это три.

А так только взял и со всеми переругался!

ВСТРЕЧА

Я смотрюсь в прошлое: там, по разбитым тротуарам поселка Вырица бегает худой голенастый мальчуган. У него большие уши, чем-то перепачканный рот и лохматая голова, в которой тысячи идей и ни одного сдерживающего центра. Из-за чего он, как мешок, валится с дерева и даже не может заплакать – так перехватило дыхание. А вот он, цепляясь за куст, тонет в реке и едва сдерживается, чтобы не закричать и не позвать на помощь взрослых. Вот какой-то взрыв, он стоит с обгоревшим лицом. Опять слезы. Но кругом столько соблазнов, мир прекрасен! Драки, яблоки за чужим забором, ссоры с прабабкой, темный колодец, дальний угол сада, сырой и таинственный… Что там случается ночью? Тысяча дел!..

Беседка, увитая плющом, винное дерево коринка. Рядом – штабель дров. И игра в прятки, чтобы подглядеть в беседке за целующейся парочкой. Они тоже дачники. А вот конфеты в мутной вазе на верху буфета. Прабабкина Библия. Деревянная игольница в виде кукиша. Второй этаж и библиотека двоюродного деда. Наутро – рыбалка, потом обед, потом – за молоком к соседям. Потом – встречать поезд. Сходить еще раз посмотреть на строительство нового клуба взамен сгоревшего. Говорят, на этом заборе во время пожара висел, зацепившись за него штанами, пожарник. Смешно!

Еще нужно потопить комаров в бочке с дождевой водой, поковыряться рядом с навозной кучей и добраться до червяков. И покормить уставшую за день лошадь ассенизатора, и посмотреть из-за забора. Потом спрятаться и устроить большой переполох. Высморкаться в чей-то (неважно в чей) передник. Вечером послушать страшную историю про мизинец в буханке хлеба. В воскресенье сходить с прабабкой в церковь и подышать чем-то сладким, что дымит в металлической чашке у дьякона. После обеда покрутить точило и найти удочку на чердаке. А вечером прокрасться в дальний угол сада, где всегда сыро и таинственно, и вдруг увидеть себя взрослым: разочарованным, страшным – ДРАМАТИЧЕСКИМ МАТУРГОМ. Испугаться и спрятаться у прабабки в переднике.

А больше в жизни не бывает ничего интересного!

avatar

Об Авторе: Андрей Зинчук

Родился в Ленинграде в 1951 году. Сменил несколько профессий: работал разнорабочим, репортером "Последних известий" ленинградского радио, техником, инженером, редактором. Занимался на семинаре фантастов при Союзе писателей под руководством Бориса Стругацкого. В 1980 поступил на сценарный факультет ВГИКа, по окончании которого стажировался на киностудии "Ленфильм". Параллельно с обучением во ВГИКе был членом Мастерской драматургов при Союзе театральных деятелей России под руководством Игнатия Дворецкого. После того, как "Ленфильм" прекратил свое существование (вместе со всей страной), с коллегами учредил издательство, а позже и "Галерею "Борей". С 1998 года член Союза писателей Санкт-Петербурга, а с 2003 года и Союза театральных деятелей России. Один из создателей Независимого объединения петербургских авторов Домик драматургов, руководитель издательской программы "Ландскрона" и на протяжении многих лет бессменный модератор "Петербургских театральных страниц" и "newdrama.spb.ru", один из учредителей альманаха "Балтийские сезоны". Написал множество пьес, большинство из которых шли или идут в театрах России, стран ближнего зарубежья и за границей: "Вперед, Котенок!", "Безымянный проспект", "Игра в DOOM", "Грибабушка, или Немножко колдовства", "Малыш и мама", "История маленькой любви", "Мартышка" и др. Многократно публиковался в журналах: "Колобок", "Постскриптум", "Театральная жизнь", "Современная драматургия", "Страстной бульвар", "Полдень, XXII век" (журнал Бориса Стругацкого), "Урал", альманахах "Киносценарии" и "Балтийские сезоны", в издательствах "Советский писатель", "Лицей", "Советская Россия", в газетах. Сотрудничал с Ленинградским (и Петербургским) радио и телевидением, радиостанциями "Гардарика" и "Россия", с христианской радиостанцией "Мария" (ведущий передачи "Современная драматургия: между добром и злом"). Автор нескольких книг: "Вперед, Котенок" и другие сказки для театра", "Очень, Петербургские сказки", "Дощечка через лужу" и другие сказки для театра". Один из инициаторов создания Лаборатории театра кукол при Санкт-Петербургской Академии театрального искусства и соруководитель Проекта "Современная петербургская драматургия". В настоящий момент сотрудник Российского института истории искусств (больше известном в мире как "Зубовский институт") Академии наук и Министерства культуры России.

Оставьте комментарий

MENUMENU