Римма НУЖДЕНКО. Остановиться у черты. Опыт прочтения прозы
О рассказе Елены Шумара «Маха» (журнал «Изящная словесность», 2024 г.)
Никогда не поздно, или, в моем случае — никогда не рано, — стать тем, кем ты хочешь стать.
Ф. С. Фицджеральд, «Загадочная история Бенджамина Баттона»
Рассказ «Маха» петербургской писательницы Елены Шумара стал лауреатом литературной премии «Данко», которая была вручена в рамках IX Международного Литературного фестиваля им. Максима Горького (Нижний Новгород, октябрь 2025 года).
Прочитав рассказ, поймала себя на мысли, что, будучи членом жюри, отдала бы ему предпочтение сразу. Поводом для этого осознания стал не только безупречный текст, но также и личность Елены Шумара. Я поняла, что в разговоре о «Махе» не нужны слова о затекстовых смыслах. Рассказ вырос из живого, из большой беды детского сиротства.
Когда я изучала материалы о работе Елены с «особенными» детьми и детьми, оставшимися без родителей, вопрос, почему мокрые дорожки не уходили с лица во время прочтения рассказа, отпал сам собой. Мне хватило небольшой заметки, взятой из не-писательской, театральной жизни Елены Шумара, – диалога с мальчиком из детского дома.
«После спектакля подходит Саша. Гладит меня по плечу:
– Устала?
– Да, – признаюсь я ему.
– Ты в том году была Баба Яга. Я узнал тебя, по глазам. Ты Аня!
Бабой была, Саша прав. Но Аней, конечно же, нет. Говорю:
– Я не Аня.
– Аня! – настаивает он.
Спорим. Саша грустнеет, потом переходит на «вы». И это чертовски больно. Я уезжаю домой и клянусь, что буду хоть Аней, хоть Петей, хоть кошечкой Муркой. Лишь бы он через год снова сказал мне “ты”.»
Но вернемся к рассказу. «Маха» берет своей правдивостью, мы видим со всей ясностью боль и уязвимость детей-сирот. Писать о боли трудно, но автору удалось главное: рассказ отвечает потребности читателя в добре и милосердии, в тех нравственных ценностях, которых нам так не хватает в жизни.
Елена показывает нам «обычного» героя, пишет обо всех нас и той обыденности, в которой мы живем. Хочется разгадать, в чем секрет ее сильной психологической прозы, почему текст так близок читателю и никого не оставляет равнодушным. Возможно, в том, что автор словно выворачивает своего героя наизнанку, или в том, что мысль «ничто в этой жизни не стоит слезы ребенка» обретает в рассказе свой изначальный, сакральный смысл.
Из интервью Елены Шумара.
Вопрос. Что особенно ценно для вас в творчестве, в частности в литературе?
Ответ. Образ, наверное. Честный, живой, берущий за жабры. Чтобы картинки видеть настоящие. И чувствовать вместе с героем. Да, пусть это не со мной происходит, но теперь я знаю, как оно бывает.
Вот о том, «как оно бывает» и рассказала нам автор.
«Тощая, бледная, с плохо заплетенными косичками, Маха вгрызалась в бургер, и соус рисовал на ее лице улыбку Гуинплена.»
Так начинается рассказ – с портрета девочки. Без всяких предисловий, одной фразой, Елена Шумара вводит нас в трагическую историю. Сильный авторский ход – улыбка Гуинплена, главного героя знаменитого романа Виктора Гюго «Человек, который смеется». Вечная улыбка лорда Фермена, юноши с обезображенным лицом, стала символом трагической судьбы и контрастом между внешним видом и добротой сердца.
Героиня повести, девятилетняя девочка с необычным именем Маха, навсегда запомнит этот день. Словно в старом оконном стекле видит Маха свою судьбу: и лицо давно бросившей ее матери, и умершую бабушку, и незнакомого мужчину, что сидит сейчас напротив – дядя Артем, приехавший хоронить мать, и кот Морфей, который жмется к Махе, пытаясь ее защитить. С момента смерти бабушки девочка не сказала ни слова.
Такова геометрия сцены, дом, в котором Артем не был восемь лет. Символика вещей в рассказе используется автором мощно: каждая вещь живет своей жизнью и дополняет образы героев. На стене – часы, они как символ вплетены в канву рассказа. Часы из детства Артема, который в семь лет запустил в них пластмассовой пулькой. Часы из тех времен, до рождения Махи, когда ее мама, шестнадцатилетняя Олеся, отдала себя пьяному Темычу, другу Артема. Темыч видится здесь типичным героем беспросветного пацанского детства, так сильно прозвучавшего в нашумевшей книге Павла Селукова «Добыть Тарковского». «В тот год, когда Маха случилась в Олесином животе, было особенно много яблок.» Внимательный читатель может увидеть в истории Олеси аллегорию искушения и греха. Любила ли Олеся Темыча, или это был протест, попытка вырваться на свободу, отведать запретного плода?
Часы перешли из прошлого Артема в его настоящее, в тот момент, когда время остановилось: он приехал хоронить свою мать. Артем обнаружил город, в котором ничего не изменилось со времен «пацанского я». Все те же покосившиеся дома, пыль и крапива – символы его малой родины. Перемещение во времени на десять лет с остановкой в реальном настоящем – один из главных приемов, примененных автором. Здесь, в настоящем, бывшему пацану из беспросветного детства приходится принимать тяжелое решение. В постоянном тик-так слышится: «Чем же обернется “сегодня” для наших героев?»
«Мать схоронили позавчера. И я бы вчера уехал, но Маха… Что делать с ней, я не знал. Старая баба Нина сказала: “Пусть у меня побудет, пока опека не заберет”. Но я все медлил.»
Маха смотрела Артему в душу своими голубыми недетскими глазами. В них было прозрение будущего и ощущение дома, пахнущего бедой. Артему становилось страшно. В то же время тревожное чувство вины перед девочкой, смутное, неопределенное, держало его, не позволяло уехать. Мысль о Махе не отпускала.
Мир Махи мы видим разделенным на две части: светлый мир мечты, где есть счастливая семья, и мир безрадостной реальности, где в одночасье поселился страх. Маха знает, что не нужна матери, и она надеется быть нужной отцу. На этом разделении возникает магия текста, страшная в своей правдивости, позволяющая читателю прикоснуться к двум мирам, казалось бы, не имеющим возможности пересечься.
Важным в рассказе, помимо взаимоотношений героев, видится авторский метод: диалог с читателем ведется не только от лица взрослого человека, но и от лица ребенка. Меняя точку зрения, писатель показывает жизнь девочки с разных сторон, и таким образом трагедия девятилетней души становится более выпуклой и понятной.
Маха принимает своего дядю за отца, которого никогда не видела. Размахивая украденным у Артема паспортом, она пишет в тетрадке – поскольку не может говорить:
«АРТЕМОВНА Я
ТЫ МОЙ ПАПА»
Писатель выбирает особую диалоговую форму как средство художественной выразительности для лучшего раскрытия образов. В этих диалогах сила слов Махи поразительна, а односложность ее ответов – особая находка автора.
«– Послушай-ка, Маха! Я тебе дядя. Видишь, я Конев? Бабушка – Конева тоже. Если бы я был папа, как бы у нас фамилии совпадали?
БЫВАЕТ
– Вот что бабушка говорила про папу?
В МОСКВЕ
ТЫ ИЗ МОСКВЫ»
Она не верит или не хочет верить? Не хочет разрушить хрустальный шар своей мечты. И в душе Артема происходит надлом, что-то мешает ему прекратить этот диалог, сделать решительный шаг в сторону. Увидев «ТЫ НЕ ДЯДЯ», он понимает, что потерпел поражение. Разговаривая с Махой, Артем чувствует нечто новое и сложное, необъяснимое словами. Ему тоже горько: он перестал быть сыном, и теперь единственное, что связывает его с прошлым, – это девочка с ее сиротством.
Может ли маленький ребенок поднять взрослого человека на новую большую высоту? Елена не отвечает на этот вопрос, но показывает, как мужчина открывает в себе жалость и нежность, спрятанные глубоко внутри. Затерянные в неприкаянности, в недоданной ему самому любви, в той провинциальной бесприютности, из которой не всем удается вырваться. Пожалуй, главная особенность рассказа состоит в том, что его герой, пробиваясь сквозь собственные страх и неуверенность, не позволяет зачахнуть тем самым росткам нежности. Может быть, и не будет сильным преувеличением сказать, что в этом случае мой читательский слух улавливает биение сердца романтика.
Перед нами многосмысловой рассказ, к которому нельзя подойти с обычными мерками. В нем использован принцип «качелей», которые то поднимаются вверх, достигая пика трагедии, то опускаются вниз, позволяя читателю обдумать прочитанное и выдохнуть. Герою предстоит принять решение у самого края, у черты, и с самой первой строчки читатель понимает, каким непростым будет это решение.
«Я шел – высокий, новый, с ярко-оранжевым рюкзаком. Трезвый и бритый. Шел не такой, каким был. Шел хоронить свою мать.»
Город в рассказе обезличен, это просто город детства – Артема, его сестры Олеси и другана Темыча, погибшего по пьянке под колесами грузовика, но успевшего оставить о себе память – маленькую дочь. Мать отказалась от Махи: вышла замуж и уехала в Прибалтику, не взяв ее с собой. Чудовищно, да. Но что видела Олеся в своей жизни, ей даже куклу «неваляшку» не разрешали брать в руки, чтобы не разбила. Одна эта деталь – метафора безрадостного существования семьи. Нелюбовь, душевная пустота – вот Олесино детство. Она вырвалась на свободу, бросив ребенка, не способная испытывать чувства, не связанные с собственным комфортом. Не в радости был воспитан и Артем, колосок, все же вырванный из высохшей земли. Был ли он готов к переменам, ведь до встречи с Махой его жизнь как-то устроилась. Он успел забыть неменяющийся пейзаж за окном родного дома. Забыл или… хотел забыть. Здесь благодаря схожести детских воспоминаний героев снова возникает ощущение переклички с книгой «Добыть Тарковского», хотя к «пацанской прозе» рассказ Елены Шумара не отнесешь. Тем не менее детство главного героя нашего рассказа так же беспросветно, как и жителей Пролетарки из книги Селукова.
«И вот теперь Махе девять. Она пьет кока-колу из батиной кружки, плетет дурные косички и молчит, уже пятый сиротский день.»
Из этих строчек рождается образность, которая обнажает все: и страх девочки, и колебания Артема. Рождается та самая высшая духовность, которая подталкивает читателя к собственной интуитивной аллюзии, уводит в свое нравственное пространство. Единство контрастов, диссонирующих начал делают рассказ совсем «своим» для читателя. Здесь все – о нас, о нашей реальности, о непростых решениях, которые приходится принимать, чтобы остаться человеком. Горечь, иллюзии и прозрение, утраты и находки – не каждый писатель рискнет так обнажить душу. Остается только один вопрос: как удалось автору создать миры двух разных людей с такой высокой степенью психологической достоверности?
Артем бьется за то, чтобы доказать Махе: он ей не отец. Маха не верит. Автор же в это время как будто приостанавливается. Впереди – точка невозврата, и Елена Шумара умело подводит к ней читателя. Будто в замедленном кино смотрит Артем историю своей жизни, и уже непонятно, с кем он ведет диалог – с Махой или самим собой. Писатель словно берет героя за руку и проходит с ним по самому краю. А читатель, проживая все вместе с героем, уже не может отделаться от чувства сопричастности чему-то очень большому.
Маха рыдает, ее хрустальный шар треснул. Артем был плохим сыном, но Маху он услышал. Почему? Рождается мысль, что в Махе он видит самого себя, мальчика из прошлого, верящего в чудеса. Но есть ли мотив чуда в сюжете? Ответ: скорее нет. Главным в сюжете является мотив перерождения героя. Встреча с Махой – спасение от равнодушия, от той пропасти, из которой ему чудом удается вырваться. Остановиться у черты не только ради спасения девочки, но и для обретения себя. Дать то, что было недодано ему, вот этой, с двумя косичками. Не надо больше жертв, нельзя допустить, чтобы выросла вторая Олеся.
Артему становится жаль, что он не отец Махи, что он не может реализовать ее мечту.
«– Прости, Маха, прости, пожалуйста, что не папа.
– Сд-дашь меня, а М-морфея в помойку… Он ум-мрет там, и я ум-мру.
– Дура ты, Маха! Никто не умрет…
Тик-тик-тик – часы в гостиной икали хором с зареванной Махой.»
Здесь, в сцене плача Махи, такая степень художественной правды, что ты уже не понимаешь, где грань между автором, героями и читателем, и есть ли она вообще. Автор открывает всю боль героя, оставляя его беззащитным перед реальностью, но делает это с нежностью. Как ни странно, в суровой жесткости прозы, отражающей нашу жизнь, похоже, только нежность и любовь помогают найти выход из тупика. И тогда обыденность может стать волшебной, главное – суметь это увидеть.
«Утром Артем купил бургер, колу и переноску для кота.»
В жизни и творчестве нашего автора есть то, что читатель не может не оценить. Мы видим, как он старается через свою прозу снизить синдром сиротства, и способствует этому не только в тексте, но и в жизни. Не каждый писатель мог бы на такое решиться.
Казалось бы, все уже сказано, но уйти от рассказа никак не получается. Внутри остается нечто, мешающее забыть девочку и ее две косички, похожие на серые хвостики. Может, это переноска для кота сыграла такую роль? Или кукла «неваляшка», что первой пошла в старый чемодан? Если бы бабушка Махи когда-то разрешала играть с ней другой маленькой девочке, все могло бы сложиться иначе.
Маха – она сильная и гордая, женщины с таким именем не позволят судьбе управлять собой. Главное, не расставаться со своей «неваляшкой», своим котом и новым Большим Другом. Благодаря ему она не столкнется больше с горем потери и страхом одиночества. Автор держит в руках ключик, о котором мечтают все. Имя ему «нежность», и так хочется, чтобы он не был обронен. Чтобы в жизни Махи теперь случалось только хорошее. Ведь переноска уже куплена, а значит есть Надежда.
Закончить разговор о рассказе можно словами героя знаменитого романа Виктора Гюго «Человек, который смеется»: «Судьба никогда не отворяет одной двери, не захлопнув прежде другой».
О рассказе Елены Шумара «Маха» (журнал «Изящная словесность», 2024 г.)
Никогда не поздно, или, в моем случае — никогда не рано, — стать тем, кем ты хочешь стать.
Ф. С. Фицджеральд, «Загадочная история Бенджамина Баттона»
Рассказ «Маха» петербургской писательницы Елены Шумара стал лауреатом литературной премии «Данко», которая была вручена в рамках IX Международного Литературного фестиваля им. Максима Горького (Нижний Новгород, октябрь 2025 года).
Прочитав рассказ, поймала себя на мысли, что, будучи членом жюри, отдала бы ему предпочтение сразу. Поводом для этого осознания стал не только безупречный текст, но также и личность Елены Шумара. Я поняла, что в разговоре о «Махе» не нужны слова о затекстовых смыслах. Рассказ вырос из живого, из большой беды детского сиротства.
Когда я изучала материалы о работе Елены с «особенными» детьми и детьми, оставшимися без родителей, вопрос, почему мокрые дорожки не уходили с лица во время прочтения рассказа, отпал сам собой. Мне хватило небольшой заметки, взятой из не-писательской, театральной жизни Елены Шумара, – диалога с мальчиком из детского дома.