1

Олеся НИКОЛАЕВА. «Четвёртая стража» и другие рассказы

«Господи, что с нами будет? и другие рассказы». (Издательство Сретенского монастыря, М7, 2017)

Из книги  «Господи, что с нами будет? и другие рассказы». (Издательство Сретенского монастыря, М7, 2017)

Серия: Зеленая серия надежды
Страниц: 704 стр., бумага офсетная
Размер: 207 х 137 х 32 мм
Переплет:  твердый
Гриф:  17-620-0778
ISBN: 978-5-7533-1318-8
Количество в пачке: 8 шт.
Тираж: 15 000 экз.
Издатель: Сретенский монастырь, 2017 г.

ЧЕТВЕРТАЯ СТРАЖА

Решила вдова полковника навести на генерала N, по вине которого погиб ее муж, «сухую беду». Это значит, покончить с собой, да не просто так, а в непосредственной близости от погубителя – в самом ли доме его, служебном ли кабинете или, если не выйдет туда пробраться, хотя бы и в саду, прямо под окнами. Да еще и записку предсмертную оставить: «Прошу винить в моей смерти, как и в гибели моего мужа, генерала N».

Добыла она яду, и дело оставалось за малым – проникнуть в генеральское жилище, поскольку идея с садом отпадала сама собой: была зима, все утопало на полметра в снегу, да и морозец лютовал преизрядно. Она представила себе, как, встав в сугробе, наглотается яду и осядет в этот глубокий снег, так что ее, может, до весны и вовсе не найдут, а записку либо ветром унесет, либо метелью размочит, и никто так ничего и не узнает о генеральском коварстве.

Наконец, придумала она, под каким предлогом можно будет придти в генеральский дом, мышьяк положила в карман костюмчика, бутылку воды приготовила, записку написала разборчиво и уже надевала шубу, когда раздался телефонный звонок.

– Сударыня? – спросил удивленный голос. – А не пригласили бы вы, душенька, к телефону Гамлета, принца Датского?

– Вы не туда попали, – с раздражением ответила она и, не удержавшись, все же съязвила. – А леди Макбет вам не подойдет?

– Не-ет! – огорченно произнес звонивший. – Я ее совсем не знаю. Так это все-таки театр? Мне нужен Володя Шик, который играет у вас Гамлета. А вы что – тоже актриса?

– Почти, – буркнула она, собираясь повесить трубку.

– Понимаете, тут такая история, – голос сделался мягким и доверительным, – он поселил у меня своего брата, а сам отправился на репетицию и забыл у меня свой телефон. А брат этот наглотался лекарств, и у него изо рта пена. Я пробовал вызвать скорую, но куда там… Тогда я заставил его выпить много воды, чтобы промыть внутренности, а он опустил голову в ведерко, и оно так крепко наделось, что теперь не снимается. Что делать? – голос зазвучал отчаянно. – Помогите!

– Да вы что? Как я вам помогу? И вообще я…

– Сударыня, только не кладите трубку! Не оставляйте меня одного в такой момент! Что же мне предпринять? У меня руки дрожат!

– Да я тут причем…

– Приезжайте, пожалуйста! Он, кажется, уже задыхается – бьется головой в ведерке о край ванны. А вдруг помрет! Спасите!

– Куда? Вы соображаете? Я с вами не знакома.

– Позвольте представиться. Петр Илларионович Боголепов, сочинитель. А живу я на Лазоревой. Ой, он уже так бьется, так бьется…

– Ну, хорошо, – вздохнула вдова-полковница. – Сейчас приеду. Говорите адрес.

Пока она ехала, брат Гамлета уже освободил дурную голову от ведра и полулежал своим распухшим и посиневшим лицом на диванной подушке, бессмысленно хлопая маленькими слезящимися глазами, а вокруг него хлопотал телефонный собеседник полковницы – сочинитель Боголепов.

– Чайку, сударыня? С печеньем?

Он уже снял с нее шубу и усадил в кресло.

Она с немым укором воззрилась на него: и чего она сюда приехала? И тем не менее, было в сочинителе нечто настолько привлекательное и интеллигентное, что она решила не углубляться в свои чувства.

– Чаю? Пожалуй, выпью.

Пока он ставил чайник на кухне, она не без брезгливости оглядела неудавшегося самоубийцу и подумала, что и сама сейчас могла бы оказаться в его положении, если бы ее успели откачать. Лежала бы с лицом в багровых кровоподтеках, источая запахи блевотины. А если бы не откачали, то и вовсе бы уже… того!

– Надо же, а вы не похожи на свой голос, – сказал Боголепов, внося на подносе чайные чашки и сахарницу. – Он у вас фиолетовый… А вы сама – зеленая.

– Зеленая?

– Да-да, темно-зеленая. Цвета бутылочного стекла. Это цвет жизни, земной жизни. Жить будете долго и счастливо.

– Да? – она аж задохнулась от этого внезапного предсказания.

– А зовут вас как?

– Зоя меня зовут. Зоя Петровна.

– Зоя? – Боголепов едва ли не ахнул. – Так это же значит «жизнь»!

– А почему вы думаете, что я буду жить долго? – все-таки недоверчиво спросила она.

– Ну как же! Голубушка Зоя Петровна, у нас у сочинителей для этого третий глаз всегда приоткрыт.

– Вот как? А можно ваши книги почитать?

– Да пожалуйста, сколько угодно – у меня в другой комнате целый книжный склад моих сочинений.

– Зачем это?

– А затем, что я их издаю на собственные средства, а книжные магазины их продавать не берут. Говорят, для этого издательству надо иметь специальный договор с ними. Вот мои книги и лежат дома – я же сам не пойду на улицу ими торговать!

И правда – он стоял перед ней – такой благообразный, мягкий: было видно, что торговля – это самое последнее дело, которым ему стоило бы заниматься.

– Та-ак! – вдруг возмутилась Зоя Петровна. – Это они деньги хотят отжать… Ну, мы им покажем. Мы им устроим! – И она даже помахала в воздухе кулаком, в котором зажала чайную ложку. – Да хоть бы и я сама готова встать у магазина «Москва» с вашими книгами!

– Душенька, да неужели? – Боголепов едва не прослезился. – Вас мне просто Бог послал.

– Это вас мне послал, – скороговоркой откликнулась она. – Так, а когда у вас этого брата Гамлета заберут? Вы дозвонились? Звоните! И вообще – почему это именно к вам надо было его поселять?

– Баба у него там, – вдруг отозвался с дивана брат Гамлета. – Вот он и выставил меня за дверь. Не заберет он меня.

– А ты что – вещь, что ли какая, что тебя вот так можно из одного дома в другой перекидывать? – накинулась на него Зоя Петровна, уже явно почувствовав себя хозяйкой положения. – Давай-ка приходи в чувство и отправляйся восвояси. Вон как Петра Илларионовича напугал! Пол-Москвы на ноги поднял.

В общем, всем тут теперь распоряжалась вдова-полковница, которая, кажется, уже вовсе позабыла, чем собиралась заниматься в этот день. Проводив до дверей приехавшего Гамлета с его братом, она забрала у сочинителя Боголепова две пачки его сочинений и отправилась домой, с тем чтобы с утра заняться судьбой своего невольного спасителя.

За этим делом я с ней и познакомилась – она подошла ко мне у книжного магазина «Москва», солидная такая, серьезная женщина в песцовой шапке, и предложила купить – недорого – замечательную книгу.

– Благодарить потом будете, когда это станет хитом, – пообещала она. – Вам фамилия автора ничего не говорит? Петр Боголепов. – Она протянула мне зеленый томик. – Берите, берите! Я вам расскажу, почему я, вдова полковника, здесь и почему продаю его книги. Это уже само по себе – целый роман. Чудесная история.

Последние слова зацепили меня, я вынула из сумки деньги и положила туда покупку. Тогда-то она и поведала мне этот нелепый сюжет о своем нежданном спасении.

– И знаете, – добавила она, – я ведь после этого почти совсем позабыла про «сухую беду», да и про этого генерала!

Придя домой, я пролистала книгу Петра Боголепова с таинственным названием «Четвертая стража». Это были изящно написанные даже не рассказы, а зарисовки, но я никак не могла их связать с названием. Единственной ассоциацией, возникшей у меня, был евангельский рассказ о том, как в четвертую стражу Иисус пришел к Своим ученикам по морю. А они встревожились и говорили друг другу: это призрак. И кричали от страха. Но Он заговорил с ними и сказал: это Я, не бойтесь.

Зато и этот новозаветный сюжет, и название очень перекликалось с тем, что случилось с полковницей, когда она не только задумала, но уже приготовилась совершить, быть может, самый страшный из грехов. Всё, с точки зрения здравого смысла, абсурдно и как бы случайно: и этот раздавшийся в нужный момент звонок попавшего не туда Боголепова, и эти его особенные интонации, и тембр, и зачин, не позволившие полковнице сразу повесить трубку… С точки здравого смысла – да, а по духовному рассуждению – промыслительно и спасительно!

ГОЛОС ИЗ ЦАРСТВА МЕРТВЫХ

Архимандрит Алипий просил меня передать его совет убитой горем женщине, только что похоронившей сына:

– Скажи ей, чтобы она не сделала ошибку – не пробовала разговаривать с усопшим. Не исключено, что и ответ она может получить, но отвечать ей в любом случае будет бес.

Я, конечно же, передала его слова несчастной матери, но при этом вспомнила давнюю историю, которая произошла с одной из моих подруг. Ей стало казаться, что умершая незадолго до того актриса, с которой они приятельствовали, попросила ее позаботиться о ее муже-вдовце и хорошенько приглядеть за ним.

У меня это вызвало тогда лишь легкую усмешку: подруга моя была не замужем, мечтала найти себе состоятельного мужа, а вдовец, о котором беспокоилась жена-покойница, был процветающим художником, к тому же совсем не глупым и обаятельным, так что ее желание оказаться возле него на опустевшем месте мне показалось достаточным объяснением, почему она с такой решимостью приступила к действиям.

Однако художник очень тосковал по своей умершей жене и, вопреки обыкновению, запер двери своей мастерской и погрузился в сумерки уныния. Она звонила и по телефону, и в дверь, но на телефонные звонки он отвечал кратко, что никого не хочет видеть, а дверь не открывал. А с некоторых пор и трубку перестал брать.

– Что же мне делать? Оленька аж с того света поручила мне заботу о своем муже, а я никак не могу до него добраться, – жаловалась мне подруга. – Может быть, в полицию обратиться, чтобы ему взломали дверь? Вдруг он там покончил с собой? Четыре дня уже не выходит! А Оленька там беспокоится. Она мне так и сказала: пусть ломают!

Так и сделала. Написала заявление и притащила двух полицейских к его дверям, которые стали неистово звонить и стучать в дверь. Впрочем, она и армию могла бы поднять в бой, если бы ей потребовалось.

– Откройте, полиция!

Он и открыл – цел-невредим, разве что спросонья, а, может, и с похмелья.

– А что случилось?

Пока полицейские давали объяснения, подруга моя и проскочила в мастерскую. Уже там с веничком, там – посуду моет, а там – что-то жарит.

– Слушай, да брось все это, – сказал художник, застав ее с тряпкой в руках. – Домработница придет, все уберет. А ты иди домой. Только полицию больше не притаскивай.

Но она, столь сложными путями пробравшаяся, наконец, в дом, и не думала уходить. Нашла такую точку в сердце художника, на которую если нажмешь, многие дверцы сразу откроются.

– Я так люблю твои картины… Можно взглянуть на них хоть одним глазком? У тебя такой виртуозный рисунок, такое чувство юмора, такой колорит! Сейчас так никто не пишет – просто не умеют, не владеют техникой… Дилетанты.

Он хмыкнул и пожал плечами:

– Ну, что ж, пойдем, я покажу…

И вот она ходила по его мастерской, подолгу останавливалась перед каждым полотном, перед каждой картинкой, то приближалась к ним, то отступала, то прищуривалась, то склоняла голову набок, то глубоко дышала, то задерживала вдох…

– Шедевр, – время от времени кивала она. В конце концов, уселась в кресле в изнеможении от увиденной красоты.

– А как так получилось, что бездари водворились вокруг? Я слышала, тут на лондонском аукционе то заспиртованную акулу за несколько миллионов продали, то баночки с дерьмом какого-то шарлатана за сотни тысяч фунтов?

– Кураторы постарались, – развел руками художник.

– Какие-такие кураторы? – нахмурилась она.

– Ну, это целые пиар-агентства, которые раскручивают товар. Вкладывают в это огромные деньги, а потом возвращают их себе с огромными процентами. Если у тебя нет куратора, никто тебе за твои картины гроша ломаного не даст.

Постепенно переместились за маленький столик, на котором появился коньяк, рюмки, какие-то сухарики.

– А у тебя – есть куратор? Давай я буду!

Художник смотрел уже не так отчужденно, что-то даже промелькнуло в его глазах…

– Да у меня неплохо идут дела, конечно, цена могла бы быть на много порядков выше…

– Конечно! Только так!

Она почувствовала, что нашла верную тему и верную интонацию, и дело пошло на лад. Художник уже благожелательно на нее поглядывал, делился планами и охотно подливал бодрящий напиток в рюмку с золотым ободком.

И тут Оленька из загробного мира одобрительно ей шепнула:

– Погладь его по головке теперь!

Поэтому подруга и переместилась поближе, прямо так, с рюмкой в пальцах, уселась было на ручку его кресла, но, потеряв равновесие, просто упала на него, облив коньяком.

– Ты что? – спросил он, отталкивая ее и вытираясь какой-то тряпкой в краске.

– Прости, – она все-таки попыталась исполнить Оленькино указание и потянулась к его голове, чтобы погладить.

– Не трогай меня, – отшатнулся он.

Она от неожиданности опешила.

– Зачем ты так? Ты думаешь, я для себя? Это Оленька мне поручила о тебе заботиться. Отдала тебя мне…

– Так, – сказал он, – верхней одежды у тебя не было? Не было! Вот и иди, откуда пришла. – И вытолкал ее в дверь.

Прежде всего ей не понравилась квартира, которую незадолго до этого купила и отремонтировала моя подруга, и она потребовала, чтобы та поменяла ее.

– Оленька сказала: «Что это у тебя под окнами Хрюкино какое-то! Выбери себе район получше», – объясняла она мне, почему снова принялась за тягомотное и дорогостоящее квартирообменное дело, притом что квартирка, на самом деле, у нее была замечательная.

Когда нашелся покупатель, Оленька шепнула ей вынуть из стоимости пятьдесят тысяч долларов и вложить в какие-то акции, обещая, что через год-другой они поднимутся в цене втрое. Что моя бедная подруга и сделала, а на оставшиеся деньги купила себе совсем маленькое жилье, хотя и в центре, но на первом этаже.

Не прошло и полугода, как акции превратились в бумажки, а люди, которые впаривали их ей, растворились. А под новой квартиркой – в подвале – оказывается, был ночной клуб, неприметный при первоначальном осмотре, поскольку вход в него был со двора и напоминал обыкновенную дворницкую. Словом, днем еще ничего, тихо, а вот ночью жить там было невозможно, поскольку стены аж содрогались от оглушительных звуков современной попсы. И подруга моя с жесточайшими мигренями угодила в клинику неврозов.

– Но самое ужасное, – сказала она, – что Оленька все время меня ругает… Так злобно, знаешь… Матом. Я ее спрашиваю: за что? Что я делала не так? А она мне в ответ тако-о-е! И тебя ужасно не любит. Она считает, что ты плохо на меня влияешь.

Я даже засмеялась этой нелепости.

– Она даже сказала, что ты мне завидуешь. Да! У тебя аура плохая. А ей оттуда все видно. И Оленька посоветовала мне… ну, отойти. Оказывается, нам с тобой вредно быть вместе.

И тут мое ироническое отношение к Оленьке сменилось возмущением:

– Да чушь это всё! Зачем ты все это слушаешь и веришь! Безумие какое-то: лежать в клинике неврозов, внимая потусторонним голосам и всё выполняя по их указке.

– Оленька меня предупреждала, что ты именно это мне и ответишь. Мне неприятно, что ты про нее так говоришь! Давай просто примем эту ситуацию, как должное, и всё.

Я вылетела из этой клиники и долго шла быстрым шагом, желая, чтобы усталость победила во мне эту клокочущую бурю негодования.

 

 

БЕСПЛАТНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

Олеся. меценат книга

Я сидела и писала роман «Меценат», главная интрига которого была закручена вокруг убийства главного героя – наместника монастыря. Это давало возможность композицио

нно выстроить и собрать разрозненные побочные линии, не дать словесной материи растечься. В основе этого романа лежали, как всегда у меня, жизненные сюжеты, действовали герои, прототипы которых были мне хорошо знакомы, и поэтому я словно видела и слышала их въяве – действующих уже в иных, преображенных литературным воображением обстоятельствах.

Однако у меня не было ровным счетом никаких познаний в области ведения следственных действий – кто и как этим занимается, каким образом ведутся протоколы, каков там порядок… А ведь один из героев у меня должен был быть как раз следователь, имеющий, помимо служебной, еще и личную заинтересованность как в раскрытии преступления, так и в самих фигурантах…

Было восьмое июня – два дня как мы отпраздновали мой день рождения в кругу моей большой семьи и близких друзей. Стоял прекрасный тихий вечер, разор, который оставался после пира, был уже устранен, светило нежное солнце, вовсю пели птицы, цвела пышная сирень, и ей на смену уже готовил выпустить благоуханные лепестки жасмин у крыльца, а вся веранда, на которой я расположилась, ломилась от цветов – они стояли в вазах, вазочках и даже в трехлитровых стеклянных банках. Здесь же, на широком длинном столе, я, «дав разъехаться домашним» и оставшись в полнейшем уединении, устроилась с чашкой крепкого кофе, разложив стопками рукописи и блокноты, в которых начинал свое существование мой «Меценат»: мне надо было сопоставить между собой его отдельные части, убрать повторы, отметить белые пятна и подредактировать уже написанный текст.

Словом, я блаженствовала!

И вдруг на дорожке, ведущей к крыльцу, показались две мужские фигуры, которые, легко преодолев ступеньки, взошли на веранду:

– Пр

окуратура! – представились они, показывая мне документы.

Один был в милицейской форме, другой – прокурорский – в штатском.

Я указала им на стулья, и они сели, вынимая тетрадь и с подозрением оглядывая и меня, и утопающую в цветах веранду, и заваленный рукописями стол.

– Так, где вы были вчера между восемью и девятью часами вечера? – спросил тот, что в штатском, бдительно сводя к переносице брови и сверля меня взглядом.

Я растерялась. Что было позавчера в это время, я прекрасно помнила – мы сидели вот тут, над тарелками и с бокалами в руках, иногда отходили к жаровне, на которой подрумянивались шашлыки, запекались бараньи ребрышки и шипели, исходя соком, куриные окорочка. Дети играли в фанты. Звучали длинные речи. Произносились витиеватые тосты. А вот что было вчера…

– Та-а-ак, значит алиби у вас нет, – сурово произнес в штатском, блеснув глазами и принимаясь что-то записывать себе в тетрадь.

– Какого алиби? Что случилось? – испугалась я.

– А то вы не знаете? – с издёвкой спросил милиционер.

– Не знаю…

Они многозначительно переглянулись.

– Да скажите же вы, в конце-то концов! – взмолилась я.

– Вчера, между восемью и девятью часами вечера около продовольственного магазина на поле произошло убийство трех таджиков. Они были зарезаны. Одежда на них была предварительно подожжена, что говорит о том, что их перед этим пытали, – неохотно проговорил милиционер. – А вы тут сидите в трех шагах от места преступления и заявляете, что ничего не видели, не слышали и не знаете!

– И что – вы думаете, я это сделала?

– Мы ничего не думаем, мы вас спрашиваем… Здесь мы задаем вопросы. Так где вы находились в указанное время?

Испуг, по-видимому, крутанул какие-то механизмы в меня в голове, и она заработала.

– Вспомнила! – обрадовалась я. – У меня как раз в это время была в гостях монахиня из Патриаршей резиденции.

– Монахиня? Вот как? Имя, фамилия? Мы проверим! Из Патриаршей резиденции, говорите? Так мы сейчас туда съездим и допросим ее.

– А вот и нет, – я почувствовала себя увереннее. – Вас туда внутрь не пустят. Там ФСО охраняет все входы и выходы. Но, если хотите, я могу ей позвонить и спросить, не видела ли она что-нибудь, когда шла ко мне.

Я позвонила. Но матушка приезжала ко мне раньше восьми, а уехала после десяти, и ей нечего было рассказать об убийстве таджиков. Мои незваные гости приуныли.

– Ну, может, к вам кто-то еще приходил, кроме этой… монашки? – уныло спросил прокурорский. – Может, тут кто-то пробегал? Может, рыскал? Прятался? – он сделал рукой жест в сторону кустов жасмина.

– Нет, никто не рыскал, – отрезала я.

– А напротив вас – кто живет? Может, соседи ваши могли… ну, этих таджиков… того?

Тут я засмеялась, представив за этим делом моих соседей – Андрея Андреевича Вознесенского с Зоей Богуславской, поэта Юрия Кублановского с его артритом или старенько

го драматурга Эдлиса, росточком, что называется, метр с кепкой.

– А скинхеды? – спросил следователь. – Скинхедов вы здесь не видели? Лысые такие?

– Нет, – ответила я. – Никогда я здесь не видела ни одного…

Они затосковали.

– А это вы что здесь делаете? Пишете? – милиционер кивнул на мои рукописи. – Писательница? И о чем вы пишете?

– Роман об убийстве, – честно призналась я. – Убивают наместника большого монастыря и крадут деньги, пожертвованные на его восстановление…

Я стала пересказывать им сюжет, и, к моему удовольствию, мне показалось, что они увлеклись…

– Так-так, и что? – явно заинтересовались они, словно этот мой рассказ мог таить в себе ключ к разгадке убийства таджиков.

– О, кстати, – вдруг осенило меня, – расскажите мне, как начинается процесс расследования, кто отдает распоряжения, кому это поручают, какова вся эта процедура и какими полномочиями обладает следователь.

Они оживились и стали наперебой выкладывать мне все подробности: кто, что, как, кому, от кого… Выпили чайку, доели праздничные остатки торта. Видно было по их лицам, что жизнь их за последний час явно наладилась.

– А вот скажите мне, как специалисты, вопрос на засыпку, – сказала я. – Куда мой преступник мог спрятать украденные деньги? Ведь он в монастыре, у всех на виду. В келью его каждый может войти, поэтому там исключено. Вы бы где искали?

К сожалению, кроме перерытого монастырского сада никаких вариантов у них не нашлось. Но я уже и сама об этом думала, и мне этот вариант не очень нравился. Следствие наше – и мое, и их – явно зашло в тупик. Пора было расходиться. Они поднялись из-за стола и ушли, как видно, допрашивать моих соседей.

А минут через двадцать появился Иван – гастарбайтер, дюжий украинец, который восстанавливал мне разрушенную стену дома.

– Как хорошо, что вы разминулись с полицией, – сказала я ему. – Вот были бы дела, если б они вас здесь застали!

– А чего приходили? – поинтересовался он. – Это из-за таджиков, что ли?

– Да, – удивилась я. – Так вы знаете об этом убийстве?

– Да все тут знают, – ответил он. – Это с ними так чеченцы разобрались: таджики. которые тут застраивали поле, решили больше не платить им дань, а те им устроили показательную казнь. Чеченцы их пытали, избили, подожги на них одежду, зарезали, а затем привезли и выкинули всем напоказ! Среди бела дня! У магазина! У самой дороги, соединяющей Минское шоссе с Боровским! На самом виду! Кто ж этого не знает?

…На следующий день, убирая со стола рукописи и складывая их в единую стопку, я заметила лежавшую тут же синюю общую тетрадку, которую поначалу приняла за свою. Но раскрыв ее, увидела не известные мне какие-то адреса, фамилии, телефоны и вдруг прочитала: «Городок писателей. Николаева О.А. Где была, не помнит. Утверждает, что к ней приходила монашка. Находится под ФСО. Эдлис. Скинхеды не обнаружены. Сочиняет детектив. Убийство за деньги. Где деньги, пока не знает».

Так я получила столь необходимые для меня сведения, которые, можно сказать, в прямом смысле сами ко мне пришли, и с удвоенным воодушевлением принялась выписывать в романе линию поведения моего следователя: им оказалась молодая амбициозная женщина, уж она-то точно должна была убийцу найти, а похищенное – отыскать.

А за тетрадкой с фамилиями, телефонами и снятыми показаниями так никто и не вернулся. До сих пор она так и лежит у меня.

Прошло с тех пор лет уже, наверное, семь. А то и все восемь.

КУВШИНЧИК

– Понимаешь, – как-то раз доверительно произнес мой друг иеродиакон Дионисий, иконописец, как только речь зашла о нашей епископате, – никогда не надо противиться архиерейской воле. Я на своей шкуре это почувствовал. Вот какой случай был у меня с нашим владыкой.

Приехал он к нам в монастырь, послужил и вот к концу богослужения обращается ко мне. «Отреставрируй-ка ты мне, Дионисий, мой кувшинчик. Как-то дорог он мне, а вид свой утратил. Так что потрудись, ты же умеешь, знаешь всякие реставраторские хитрости».

И протягивает мне кувшинчик. А кувшинчик этот весь темный какой-то, и ручка у него отпаялась, и дно прохудилось – дурной совсем кувшинчик-то, ничего такого особенного. Ну что, я взял, засел у себя в мастерской и как-то так даже с недовольством покрутил этот кувшинчик, повертел, потер, попаял и только все окончательно испортил: совсем он почернел, а донце так и вообще отвалилось. Загубил, в общем, архиерейскую любимую вещицу. Закинул я то, что от нее осталось, куда-то в угол, а как увидел владыку на следующем богослужении, так и говорю ему небрежно: «Ничего у меня, владыка, с вашим кувшинчиком не вышло. Простите!»

И тут он мне строго так отвечает: «Не прощу!»

«Как так?» – растерялся я.

«А так. Знать будешь, что значит не выполнять архиерейское благословение. Считай, что это мое «непрощение» тебе во вразумление». И отвернулся.

Ну, я удивился, конечно, плечами пожал, но особенного значения этому не придал: вроде как владыка пальчиком мне погрозил, этакий педагогический архиерейские прием, и потом – мало ли что у владыки для красного словца с языка сорвется. Ибо все мы – «человеки есмы». Честно говоря, я даже и забыл об этом.

А меж тем жизнь течет, а все в ней – как-то мимо, не туда, между пальцев. Иконы не пишутся, с братией непонимание, трения, и все из рук валится, и уныние такое напало, что хоть беги из монастыря. И вот сижу я как-то уже за полночь в своей мастерской, и тошно мне, и муторно, и вдруг взгляд мой падает на сломанный почерневший кувшинчик. И как увидел я этот кувшинчик, так и слова владыки будто въяве услышал. Тут-то во мне что-то и шевельнулось. И взял я этот кувшинчик, так и этак его повертел, потёр, опустил в раствор, вытер, смазал, лампой паяльной поводил, и тут он как-то как бы сам собой стал обновляться – заблистал, засиял, серебряный узор проступил, донышко прилепилось на место, ручка выправилась и приросла куда положено, и такой это кувшинчик изящнейший оказался, ценнейший, что любо-дорого смотреть!

Написал я владыке покаянное письмо, запаковал кувшинчик и попросил наместника передать это все нашему владыке, с которым он собирался на следующее утро в кафедральном соборе литургию служить.

И вот стою я на литургии в нашем монастырском храме, и вдруг такая радость взошла мне на сердце, такое ликование, умиление, легкость: летит душа к небесам, парит, свободная, не чувствуя земной тяжести, обмирает в блаженстве… И как-то мелькнуло у меня, что, должно быть, в этот момент владыка письмецо мое читает да кувшинчик из свертка достает, возвращая мне свое архиерейское благоволение. И всё после этого у меня по-другому пошло и с молитвой, и с иконами, и с братией… Понял я, что архиерейское слово на небе тебе все входы и выходы запечатывает, и ангелы ему не перечат…

Такую историю рассказал мне друг мой иеродиакон Дионисий – вольнолюбивый послушник и монашествующий художник.

ПОСЛЕДНИЙ БЛИНОК

Даже не помню, где, как и в связи с чем мой муж познакомился с отцом О. Но тот служил в храме, который был возле нашего дома и к открытию которого мы приложили руку, собрав для этого подписи соседей. И в начале девяностых отец О. стал частенько захаживать к нам после богослужения и просиживал часами.

Сам он был репатриантом, сыном эмигрантов второй, то есть военной, волны. Родители его еще в подростковом возрасте, как скот, были угнаны в Германию. Там он и родился уже после войны, там и рос, провел отрочество, а потом уехал. Учился, кажется, в Богословском институте в Париже, после чего перебрался в Канаду, был рукоположен в иереи и служил там вплоть до новых времен, когда на его исторической родине стали открываться храмы и утверждаться православная вера.

Тогда-то он и вернулся, купил себе в Москве квартиру, был принят в число клириков Московской Патриархии и получил место второго священника в только что восстановленном храме.

Всё ему было здесь интересно, всё в новинку – и люди, и их обычаи, и их нравы. Был он целибат, то есть жены у него не было, поговорить по душам, пожаловаться да посмеяться было не с кем, вот он и приходил к нам делиться впечатлениями, которые, надо сказать, очень часто его и смущали, и уязвляли, и раздражали.

Мой муж ему объяснял, что народ у нас не просвещен, семьдесят лет вавилонского плена не прошли даром: в головах ужасная путаница, суеверия, атеистические предрассудки.

Муж мой опять стал говорить ему о просвещении, а я попросила:

И он стал снабжать меня всякими такими диковинами.

Ну, то, что Троица – это Господь, Матерь Божий и Никола Угодник, это уже у меня было. Был и такой диалог:

Знала я и такое:

Видала и такую сценку: «Повздорили в храме две женщины. Одна из них, зная, что «прощая и молясь за врага, ты собираешь ему на голову горящие уголья на день Страшного Суда», потупив пылающий взор, произносит зловещим шелестящим шепотом:

А вторая, тоже, видимо, «продвинутая» и также наслышанная про горящие уголья на главе противницы, стиснув зубы, угрожающе шипит в ответ, аж кровь стынет в жилах:

И вот такое я уже когда-то слышала, да позабыла – хорошо отец О. напомнил: «Что ты молишься Николаю Угоднику об исцелении – он не по этой части. Молись лучше Целителю Пантелеимону, и то если у тебя не зубы болят и не голова. А если зубы, то Антипе мученику. А уж голова – так это Предтече молебен заказывай: ему самому голову отсекли, так что он в этом смыслит. А вообще-то в Иванов день зарекись есть что-либо круглое – ну там сливы, яблоки, упаси Бог – арбузы. Потому как если ты съешь в этот день круглое, ты тем самым к Ироду присоединишься и ко всем, кто отсек Крестителю голову!»

А вот про свечку я не знала – хорошо еще отец О. мне рассказал:

Так моя фольклорная коллекция пополнялась, а отец О. избывал свое горестное недоумение и раздражение этими суеверными присказками и поверьями.

Как-то раз он пришел и сказал:

А в следующий раз отец О. и вовсе вознегодовал:

Как мы его ни утешали, как ни пытались перевести все это в шутку, он ушел подавленный.

Но добило его вот что.

Отпевал он покойника в открытом гробу. Закончив, он направился было в алтарь, как вдруг с удивлением обнаружил, что на лице покойника оказался… блин.

Женщина возле гроба засуетилась:

Этого уже отец О. вынести не мог. Пошел в алтарь, снял облачение, затем подрясник, надел пальто, хорошее пальто, немецкое, кашемировое, шарф белый и вышел в ноябрьский дождь.

Идет по улице – вид у него довольно-таки буржуазный в этой импортной добротной одежде, а с аккуратно подстриженными волосами и бородкой – так и очень светский. Но внутри у него – буря.

И так его этот случай с блинком пробрал, что он, отойдя уже на порядочное расстояние от храма, в этом своем, повторяю, респектабельном светском виде, взял и прямо на улице закурил, жадно затягиваясь. И вдруг:

Он обернулся – перед ним стояла маленькая сухонькая старушка и грозила ему крошечным кулачком.

Он смутился.

И пристыженный отец О. вдруг струсил.

Он повернулся на каблуках и пошел, пошел, прибавляя и прибавляя темп, и наконец, побежал.

…После этого он стал появляться у нас все реже и реже, фольклорных историй больше не приносил, ничем не уязвлялся, а все больше грустно молчал, пока не произнес знаменитую фразу:

…Вскоре он по болезни ушел за штат и почти совсем пропал из нашего поля зрения. Лишь один раз, совсем недавно, я встретила его на улице. Он обрадовался и начал с места в карьер:

Я хмыкнула, а отец О., уже уходя, крикнул мне напоследок:

«Господи, что с нами будет? и другие рассказы». (Издательство Сретенского монастыря, М7, 2017)

Из книги  «Господи, что с нами будет? и другие рассказы». (Издательство Сретенского монастыря, М7, 2017)

Серия: Зеленая серия надежды
Страниц: 704 стр., бумага офсетная
Размер: 207 х 137 х 32 мм
Переплет:  твердый
Гриф:  17-620-0778
ISBN: 978-5-7533-1318-8
Количество в пачке: 8 шт.
Тираж: 15 000 экз.
Издатель: Сретенский монастырь, 2017 г.

ЧЕТВЕРТАЯ СТРАЖА

Решила вдова полковника навести на генерала N, по вине которого погиб ее муж, «сухую беду». Это значит, покончить с собой, да не просто так, а в непосредственной близости от погубителя – в самом ли доме его, служебном ли кабинете или, если не выйдет туда пробраться, хотя бы и в саду, прямо под окнами. Да еще и записку предсмертную оставить: «Прошу винить в моей смерти, как и в гибели моего мужа, генерала N».

Добыла она яду, и дело оставалось за малым – проникнуть в генеральское жилище, поскольку идея с садом отпадала сама собой: была зима, все утопало на полметра в снегу, да и морозец лютовал преизрядно. Она представила себе, как, встав в сугробе, наглотается яду и осядет в этот глубокий снег, так что ее, может, до весны и вовсе не найдут, а записку либо ветром унесет, либо метелью размочит, и никто так ничего и не узнает о генеральском коварстве.

Наконец, придумала она, под каким предлогом можно будет придти в генеральский дом, мышьяк положила в карман костюмчика, бутылку воды приготовила, записку написала разборчиво и уже надевала шубу, когда раздался телефонный звонок.

– Сударыня? – спросил удивленный голос. – А не пригласили бы вы, душенька, к телефону Гамлета, принца Датского?

– Вы не туда попали, – с раздражением ответила она и, не удержавшись, все же съязвила. – А леди Макбет вам не подойдет?

– Не-ет! – огорченно произнес звонивший. – Я ее совсем не знаю. Так это все-таки театр? Мне нужен Володя Шик, который играет у вас Гамлета. А вы что – тоже актриса?

– Почти, – буркнула она, собираясь повесить трубку.

– Понимаете, тут такая история, – голос сделался мягким и доверительным, – он поселил у меня своего брата, а сам отправился на репетицию и забыл у меня свой телефон. А брат этот наглотался лекарств, и у него изо рта пена. Я пробовал вызвать скорую, но куда там… Тогда я заставил его выпить много воды, чтобы промыть внутренности, а он опустил голову в ведерко, и оно так крепко наделось, что теперь не снимается. Что делать? – голос зазвучал отчаянно. – Помогите!

– Да вы что? Как я вам помогу? И вообще я…

– Сударыня, только не кладите трубку! Не оставляйте меня одного в такой момент! Что же мне предпринять? У меня руки дрожат!

– Да я тут причем…

– Приезжайте, пожалуйста! Он, кажется, уже задыхается – бьется головой в ведерке о край ванны. А вдруг помрет! Спасите!

– Куда? Вы соображаете? Я с вами не знакома.

– Позвольте представиться. Петр Илларионович Боголепов, сочинитель. А живу я на Лазоревой. Ой, он уже так бьется, так бьется…

– Ну, хорошо, – вздохнула вдова-полковница. – Сейчас приеду. Говорите адрес.

Пока она ехала, брат Гамлета уже освободил дурную голову от ведра и полулежал своим распухшим и посиневшим лицом на диванной подушке, бессмысленно хлопая маленькими слезящимися глазами, а вокруг него хлопотал телефонный собеседник полковницы – сочинитель Боголепов.

– Чайку, сударыня? С печеньем?

Он уже снял с нее шубу и усадил в кресло.

Она с немым укором воззрилась на него: и чего она сюда приехала? И тем не менее, было в сочинителе нечто настолько привлекательное и интеллигентное, что она решила не углубляться в свои чувства.

– Чаю? Пожалуй, выпью.

Пока он ставил чайник на кухне, она не без брезгливости оглядела неудавшегося самоубийцу и подумала, что и сама сейчас могла бы оказаться в его положении, если бы ее успели откачать. Лежала бы с лицом в багровых кровоподтеках, источая запахи блевотины. А если бы не откачали, то и вовсе бы уже… того!

– Надо же, а вы не похожи на свой голос, – сказал Боголепов, внося на подносе чайные чашки и сахарницу. – Он у вас фиолетовый… А вы сама – зеленая.

– Зеленая?

– Да-да, темно-зеленая. Цвета бутылочного стекла. Это цвет жизни, земной жизни. Жить будете долго и счастливо.

– Да? – она аж задохнулась от этого внезапного предсказания.

– А зовут вас как?

– Зоя меня зовут. Зоя Петровна.

– Зоя? – Боголепов едва ли не ахнул. – Так это же значит «жизнь»!

– А почему вы думаете, что я буду жить долго? – все-таки недоверчиво спросила она.

– Ну как же! Голубушка Зоя Петровна, у нас у сочинителей для этого третий глаз всегда приоткрыт.

– Вот как? А можно ваши книги почитать?

– Да пожалуйста, сколько угодно – у меня в другой комнате целый книжный склад моих сочинений.

– Зачем это?

– А затем, что я их издаю на собственные средства, а книжные магазины их продавать не берут. Говорят, для этого издательству надо иметь специальный договор с ними. Вот мои книги и лежат дома – я же сам не пойду на улицу ими торговать!

И правда – он стоял перед ней – такой благообразный, мягкий: было видно, что торговля – это самое последнее дело, которым ему стоило бы заниматься.

– Та-ак! – вдруг возмутилась Зоя Петровна. – Это они деньги хотят отжать… Ну, мы им покажем. Мы им устроим! – И она даже помахала в воздухе кулаком, в котором зажала чайную ложку. – Да хоть бы и я сама готова встать у магазина «Москва» с вашими книгами!

– Душенька, да неужели? – Боголепов едва не прослезился. – Вас мне просто Бог послал.

– Это вас мне послал, – скороговоркой откликнулась она. – Так, а когда у вас этого брата Гамлета заберут? Вы дозвонились? Звоните! И вообще – почему это именно к вам надо было его поселять?

– Баба у него там, – вдруг отозвался с дивана брат Гамлета. – Вот он и выставил меня за дверь. Не заберет он меня.

– А ты что – вещь, что ли какая, что тебя вот так можно из одного дома в другой перекидывать? – накинулась на него Зоя Петровна, уже явно почувствовав себя хозяйкой положения. – Давай-ка приходи в чувство и отправляйся восвояси. Вон как Петра Илларионовича напугал! Пол-Москвы на ноги поднял.

В общем, всем тут теперь распоряжалась вдова-полковница, которая, кажется, уже вовсе позабыла, чем собиралась заниматься в этот день. Проводив до дверей приехавшего Гамлета с его братом, она забрала у сочинителя Боголепова две пачки его сочинений и отправилась домой, с тем чтобы с утра заняться судьбой своего невольного спасителя.

За этим делом я с ней и познакомилась – она подошла ко мне у книжного магазина «Москва», солидная такая, серьезная женщина в песцовой шапке, и предложила купить – недорого – замечательную книгу.

– Благодарить потом будете, когда это станет хитом, – пообещала она. – Вам фамилия автора ничего не говорит? Петр Боголепов. – Она протянула мне зеленый томик. – Берите, берите! Я вам расскажу, почему я, вдова полковника, здесь и почему продаю его книги. Это уже само по себе – целый роман. Чудесная история.

Последние слова зацепили меня, я вынула из сумки деньги и положила туда покупку. Тогда-то она и поведала мне этот нелепый сюжет о своем нежданном спасении.

– И знаете, – добавила она, – я ведь после этого почти совсем позабыла про «сухую беду», да и про этого генерала!

Придя домой, я пролистала книгу Петра Боголепова с таинственным названием «Четвертая стража». Это были изящно написанные даже не рассказы, а зарисовки, но я никак не могла их связать с названием. Единственной ассоциацией, возникшей у меня, был евангельский рассказ о том, как в четвертую стражу Иисус пришел к Своим ученикам по морю. А они встревожились и говорили друг другу: это призрак. И кричали от страха. Но Он заговорил с ними и сказал: это Я, не бойтесь.

Зато и этот новозаветный сюжет, и название очень перекликалось с тем, что случилось с полковницей, когда она не только задумала, но уже приготовилась совершить, быть может, самый страшный из грехов. Всё, с точки зрения здравого смысла, абсурдно и как бы случайно: и этот раздавшийся в нужный момент звонок попавшего не туда Боголепова, и эти его особенные интонации, и тембр, и зачин, не позволившие полковнице сразу повесить трубку… С точки здравого смысла – да, а по духовному рассуждению – промыслительно и спасительно!

ГОЛОС ИЗ ЦАРСТВА МЕРТВЫХ

Архимандрит Алипий просил меня передать его совет убитой горем женщине, только что похоронившей сына:

– Скажи ей, чтобы она не сделала ошибку – не пробовала разговаривать с усопшим. Не исключено, что и ответ она может получить, но отвечать ей в любом случае будет бес.

Я, конечно же, передала его слова несчастной матери, но при этом вспомнила давнюю историю, которая произошла с одной из моих подруг. Ей стало казаться, что умершая незадолго до того актриса, с которой они приятельствовали, попросила ее позаботиться о ее муже-вдовце и хорошенько приглядеть за ним.

У меня это вызвало тогда лишь легкую усмешку: подруга моя была не замужем, мечтала найти себе состоятельного мужа, а вдовец, о котором беспокоилась жена-покойница, был процветающим художником, к тому же совсем не глупым и обаятельным, так что ее желание оказаться возле него на опустевшем месте мне показалось достаточным объяснением, почему она с такой решимостью приступила к действиям.

Однако художник очень тосковал по своей умершей жене и, вопреки обыкновению, запер двери своей мастерской и погрузился в сумерки уныния. Она звонила и по телефону, и в дверь, но на телефонные звонки он отвечал кратко, что никого не хочет видеть, а дверь не открывал. А с некоторых пор и трубку перестал брать.

– Что же мне делать? Оленька аж с того света поручила мне заботу о своем муже, а я никак не могу до него добраться, – жаловалась мне подруга. – Может быть, в полицию обратиться, чтобы ему взломали дверь? Вдруг он там покончил с собой? Четыре дня уже не выходит! А Оленька там беспокоится. Она мне так и сказала: пусть ломают!

Так и сделала. Написала заявление и притащила двух полицейских к его дверям, которые стали неистово звонить и стучать в дверь. Впрочем, она и армию могла бы поднять в бой, если бы ей потребовалось.

– Откройте, полиция!

Он и открыл – цел-невредим, разве что спросонья, а, может, и с похмелья.

– А что случилось?

Пока полицейские давали объяснения, подруга моя и проскочила в мастерскую. Уже там с веничком, там – посуду моет, а там – что-то жарит.

– Слушай, да брось все это, – сказал художник, застав ее с тряпкой в руках. – Домработница придет, все уберет. А ты иди домой. Только полицию больше не притаскивай.

Но она, столь сложными путями пробравшаяся, наконец, в дом, и не думала уходить. Нашла такую точку в сердце художника, на которую если нажмешь, многие дверцы сразу откроются.

– Я так люблю твои картины… Можно взглянуть на них хоть одним глазком? У тебя такой виртуозный рисунок, такое чувство юмора, такой колорит! Сейчас так никто не пишет – просто не умеют, не владеют техникой… Дилетанты.

Он хмыкнул и пожал плечами:

– Ну, что ж, пойдем, я покажу…

И вот она ходила по его мастерской, подолгу останавливалась перед каждым полотном, перед каждой картинкой, то приближалась к ним, то отступала, то прищуривалась, то склоняла голову набок, то глубоко дышала, то задерживала вдох…

– Шедевр, – время от времени кивала она. В конце концов, уселась в кресле в изнеможении от увиденной красоты.

– А как так получилось, что бездари водворились вокруг? Я слышала, тут на лондонском аукционе то заспиртованную акулу за несколько миллионов продали, то баночки с дерьмом какого-то шарлатана за сотни тысяч фунтов?

– Кураторы постарались, – развел руками художник.

– Какие-такие кураторы? – нахмурилась она.

– Ну, это целые пиар-агентства, которые раскручивают товар. Вкладывают в это огромные деньги, а потом возвращают их себе с огромными процентами. Если у тебя нет куратора, никто тебе за твои картины гроша ломаного не даст.

Постепенно переместились за маленький столик, на котором появился коньяк, рюмки, какие-то сухарики.

– А у тебя – есть куратор? Давай я буду!

Художник смотрел уже не так отчужденно, что-то даже промелькнуло в его глазах…

– Да у меня неплохо идут дела, конечно, цена могла бы быть на много порядков выше…

– Конечно! Только так!

Она почувствовала, что нашла верную тему и верную интонацию, и дело пошло на лад. Художник уже благожелательно на нее поглядывал, делился планами и охотно подливал бодрящий напиток в рюмку с золотым ободком.

И тут Оленька из загробного мира одобрительно ей шепнула:

– Погладь его по головке теперь!

Поэтому подруга и переместилась поближе, прямо так, с рюмкой в пальцах, уселась было на ручку его кресла, но, потеряв равновесие, просто упала на него, облив коньяком.

– Ты что? – спросил он, отталкивая ее и вытираясь какой-то тряпкой в краске.

– Прости, – она все-таки попыталась исполнить Оленькино указание и потянулась к его голове, чтобы погладить.

– Не трогай меня, – отшатнулся он.

Она от неожиданности опешила.

– Зачем ты так? Ты думаешь, я для себя? Это Оленька мне поручила о тебе заботиться. Отдала тебя мне…

– Так, – сказал он, – верхней одежды у тебя не было? Не было! Вот и иди, откуда пришла. – И вытолкал ее в дверь.

Прежде всего ей не понравилась квартира, которую незадолго до этого купила и отремонтировала моя подруга, и она потребовала, чтобы та поменяла ее.

– Оленька сказала: «Что это у тебя под окнами Хрюкино какое-то! Выбери себе район получше», – объясняла она мне, почему снова принялась за тягомотное и дорогостоящее квартирообменное дело, притом что квартирка, на самом деле, у нее была замечательная.

Когда нашелся покупатель, Оленька шепнула ей вынуть из стоимости пятьдесят тысяч долларов и вложить в какие-то акции, обещая, что через год-другой они поднимутся в цене втрое. Что моя бедная подруга и сделала, а на оставшиеся деньги купила себе совсем маленькое жилье, хотя и в центре, но на первом этаже.

Не прошло и полугода, как акции превратились в бумажки, а люди, которые впаривали их ей, растворились. А под новой квартиркой – в подвале – оказывается, был ночной клуб, неприметный при первоначальном осмотре, поскольку вход в него был со двора и напоминал обыкновенную дворницкую. Словом, днем еще ничего, тихо, а вот ночью жить там было невозможно, поскольку стены аж содрогались от оглушительных звуков современной попсы. И подруга моя с жесточайшими мигренями угодила в клинику неврозов.

– Но самое ужасное, – сказала она, – что Оленька все время меня ругает… Так злобно, знаешь… Матом. Я ее спрашиваю: за что? Что я делала не так? А она мне в ответ тако-о-е! И тебя ужасно не любит. Она считает, что ты плохо на меня влияешь.

Я даже засмеялась этой нелепости.

– Она даже сказала, что ты мне завидуешь. Да! У тебя аура плохая. А ей оттуда все видно. И Оленька посоветовала мне… ну, отойти. Оказывается, нам с тобой вредно быть вместе.

И тут мое ироническое отношение к Оленьке сменилось возмущением:

– Да чушь это всё! Зачем ты все это слушаешь и веришь! Безумие какое-то: лежать в клинике неврозов, внимая потусторонним голосам и всё выполняя по их указке.

– Оленька меня предупреждала, что ты именно это мне и ответишь. Мне неприятно, что ты про нее так говоришь! Давай просто примем эту ситуацию, как должное, и всё.

Я вылетела из этой клиники и долго шла быстрым шагом, желая, чтобы усталость победила во мне эту клокочущую бурю негодования.

 

 

БЕСПЛАТНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ

Олеся. меценат книга

Я сидела и писала роман «Меценат», главная интрига которого была закручена вокруг убийства главного героя – наместника монастыря. Это давало возможность композицио

нно выстроить и собрать разрозненные побочные линии, не дать словесной материи растечься. В основе этого романа лежали, как всегда у меня, жизненные сюжеты, действовали герои, прототипы которых были мне хорошо знакомы, и поэтому я словно видела и слышала их въяве – действующих уже в иных, преображенных литературным воображением обстоятельствах.

Однако у меня не было ровным счетом никаких познаний в области ведения следственных действий – кто и как этим занимается, каким образом ведутся протоколы, каков там порядок… А ведь один из героев у меня должен был быть как раз следователь, имеющий, помимо служебной, еще и личную заинтересованность как в раскрытии преступления, так и в самих фигурантах…

Было восьмое июня – два дня как мы отпраздновали мой день рождения в кругу моей большой семьи и близких друзей. Стоял прекрасный тихий вечер, разор, который оставался после пира, был уже устранен, светило нежное солнце, вовсю пели птицы, цвела пышная сирень, и ей на смену уже готовил выпустить благоуханные лепестки жасмин у крыльца, а вся веранда, на которой я расположилась, ломилась от цветов – они стояли в вазах, вазочках и даже в трехлитровых стеклянных банках. Здесь же, на широком длинном столе, я, «дав разъехаться домашним» и оставшись в полнейшем уединении, устроилась с чашкой крепкого кофе, разложив стопками рукописи и блокноты, в которых начинал свое существование мой «Меценат»: мне надо было сопоставить между собой его отдельные части, убрать повторы, отметить белые пятна и подредактировать уже написанный текст.

Словом, я блаженствовала!

И вдруг на дорожке, ведущей к крыльцу, показались две мужские фигуры, которые, легко преодолев ступеньки, взошли на веранду:

– Пр

окуратура! – представились они, показывая мне документы.

Один был в милицейской форме, другой – прокурорский – в штатском.

Я указала им на стулья, и они сели, вынимая тетрадь и с подозрением оглядывая и меня, и утопающую в цветах веранду, и заваленный рукописями стол.

– Так, где вы были вчера между восемью и девятью часами вечера? – спросил тот, что в штатском, бдительно сводя к переносице брови и сверля меня взглядом.

Я растерялась. Что было позавчера в это время, я прекрасно помнила – мы сидели вот тут, над тарелками и с бокалами в руках, иногда отходили к жаровне, на которой подрумянивались шашлыки, запекались бараньи ребрышки и шипели, исходя соком, куриные окорочка. Дети играли в фанты. Звучали длинные речи. Произносились витиеватые тосты. А вот что было вчера…

– Та-а-ак, значит алиби у вас нет, – сурово произнес в штатском, блеснув глазами и принимаясь что-то записывать себе в тетрадь.

– Какого алиби? Что случилось? – испугалась я.

– А то вы не знаете? – с издёвкой спросил милиционер.

– Не знаю…

Они многозначительно переглянулись.

– Да скажите же вы, в конце-то концов! – взмолилась я.

– Вчера, между восемью и девятью часами вечера около продовольственного магазина на поле произошло убийство трех таджиков. Они были зарезаны. Одежда на них была предварительно подожжена, что говорит о том, что их перед этим пытали, – неохотно проговорил милиционер. – А вы тут сидите в трех шагах от места преступления и заявляете, что ничего не видели, не слышали и не знаете!

– И что – вы думаете, я это сделала?

– Мы ничего не думаем, мы вас спрашиваем… Здесь мы задаем вопросы. Так где вы находились в указанное время?

Испуг, по-видимому, крутанул какие-то механизмы в меня в голове, и она заработала.

– Вспомнила! – обрадовалась я. – У меня как раз в это время была в гостях монахиня из Патриаршей резиденции.

– Монахиня? Вот как? Имя, фамилия? Мы проверим! Из Патриаршей резиденции, говорите? Так мы сейчас туда съездим и допросим ее.

– А вот и нет, – я почувствовала себя увереннее. – Вас туда внутрь не пустят. Там ФСО охраняет все входы и выходы. Но, если хотите, я могу ей позвонить и спросить, не видела ли она что-нибудь, когда шла ко мне.

Я позвонила. Но матушка приезжала ко мне раньше восьми, а уехала после десяти, и ей нечего было рассказать об убийстве таджиков. Мои незваные гости приуныли.

– Ну, может, к вам кто-то еще приходил, кроме этой… монашки? – уныло спросил прокурорский. – Может, тут кто-то пробегал? Может, рыскал? Прятался? – он сделал рукой жест в сторону кустов жасмина.

– Нет, никто не рыскал, – отрезала я.

– А напротив вас – кто живет? Может, соседи ваши могли… ну, этих таджиков… того?

Тут я засмеялась, представив за этим делом моих соседей – Андрея Андреевича Вознесенского с Зоей Богуславской, поэта Юрия Кублановского с его артритом или старенько

го драматурга Эдлиса, росточком, что называется, метр с кепкой.

– А скинхеды? – спросил следователь. – Скинхедов вы здесь не видели? Лысые такие?

– Нет, – ответила я. – Никогда я здесь не видела ни одного…

Они затосковали.

– А это вы что здесь делаете? Пишете? – милиционер кивнул на мои рукописи. – Писательница? И о чем вы пишете?

– Роман об убийстве, – честно призналась я. – Убивают наместника большого монастыря и крадут деньги, пожертвованные на его восстановление…

Я стала пересказывать им сюжет, и, к моему удовольствию, мне показалось, что они увлеклись…

– Так-так, и что? – явно заинтересовались они, словно этот мой рассказ мог таить в себе ключ к разгадке убийства таджиков.

– О, кстати, – вдруг осенило меня, – расскажите мне, как начинается процесс расследования, кто отдает распоряжения, кому это поручают, какова вся эта процедура и какими полномочиями обладает следователь.

Они оживились и стали наперебой выкладывать мне все подробности: кто, что, как, кому, от кого… Выпили чайку, доели праздничные остатки торта. Видно было по их лицам, что жизнь их за последний час явно наладилась.

– А вот скажите мне, как специалисты, вопрос на засыпку, – сказала я. – Куда мой преступник мог спрятать украденные деньги? Ведь он в монастыре, у всех на виду. В келью его каждый может войти, поэтому там исключено. Вы бы где искали?

К сожалению, кроме перерытого монастырского сада никаких вариантов у них не нашлось. Но я уже и сама об этом думала, и мне этот вариант не очень нравился. Следствие наше – и мое, и их – явно зашло в тупик. Пора было расходиться. Они поднялись из-за стола и ушли, как видно, допрашивать моих соседей.

А минут через двадцать появился Иван – гастарбайтер, дюжий украинец, который восстанавливал мне разрушенную стену дома.

– Как хорошо, что вы разминулись с полицией, – сказала я ему. – Вот были бы дела, если б они вас здесь застали!

– А чего приходили? – поинтересовался он. – Это из-за таджиков, что ли?

– Да, – удивилась я. – Так вы знаете об этом убийстве?

– Да все тут знают, – ответил он. – Это с ними так чеченцы разобрались: таджики. которые тут застраивали поле, решили больше не платить им дань, а те им устроили показательную казнь. Чеченцы их пытали, избили, подожги на них одежду, зарезали, а затем привезли и выкинули всем напоказ! Среди бела дня! У магазина! У самой дороги, соединяющей Минское шоссе с Боровским! На самом виду! Кто ж этого не знает?

…На следующий день, убирая со стола рукописи и складывая их в единую стопку, я заметила лежавшую тут же синюю общую тетрадку, которую поначалу приняла за свою. Но раскрыв ее, увидела не известные мне какие-то адреса, фамилии, телефоны и вдруг прочитала: «Городок писателей. Николаева О.А. Где была, не помнит. Утверждает, что к ней приходила монашка. Находится под ФСО. Эдлис. Скинхеды не обнаружены. Сочиняет детектив. Убийство за деньги. Где деньги, пока не знает».

Так я получила столь необходимые для меня сведения, которые, можно сказать, в прямом смысле сами ко мне пришли, и с удвоенным воодушевлением принялась выписывать в романе линию поведения моего следователя: им оказалась молодая амбициозная женщина, уж она-то точно должна была убийцу найти, а похищенное – отыскать.

А за тетрадкой с фамилиями, телефонами и снятыми показаниями так никто и не вернулся. До сих пор она так и лежит у меня.

Прошло с тех пор лет уже, наверное, семь. А то и все восемь.

КУВШИНЧИК

– Понимаешь, – как-то раз доверительно произнес мой друг иеродиакон Дионисий, иконописец, как только речь зашла о нашей епископате, – никогда не надо противиться архиерейской воле. Я на своей шкуре это почувствовал. Вот какой случай был у меня с нашим владыкой.

Приехал он к нам в монастырь, послужил и вот к концу богослужения обращается ко мне. «Отреставрируй-ка ты мне, Дионисий, мой кувшинчик. Как-то дорог он мне, а вид свой утратил. Так что потрудись, ты же умеешь, знаешь всякие реставраторские хитрости».

И протягивает мне кувшинчик. А кувшинчик этот весь темный какой-то, и ручка у него отпаялась, и дно прохудилось – дурной совсем кувшинчик-то, ничего такого особенного. Ну что, я взял, засел у себя в мастерской и как-то так даже с недовольством покрутил этот кувшинчик, повертел, потер, попаял и только все окончательно испортил: совсем он почернел, а донце так и вообще отвалилось. Загубил, в общем, архиерейскую любимую вещицу. Закинул я то, что от нее осталось, куда-то в угол, а как увидел владыку на следующем богослужении, так и говорю ему небрежно: «Ничего у меня, владыка, с вашим кувшинчиком не вышло. Простите!»

И тут он мне строго так отвечает: «Не прощу!»

«Как так?» – растерялся я.

«А так. Знать будешь, что значит не выполнять архиерейское благословение. Считай, что это мое «непрощение» тебе во вразумление». И отвернулся.

Ну, я удивился, конечно, плечами пожал, но особенного значения этому не придал: вроде как владыка пальчиком мне погрозил, этакий педагогический архиерейские прием, и потом – мало ли что у владыки для красного словца с языка сорвется. Ибо все мы – «человеки есмы». Честно говоря, я даже и забыл об этом.

А меж тем жизнь течет, а все в ней – как-то мимо, не туда, между пальцев. Иконы не пишутся, с братией непонимание, трения, и все из рук валится, и уныние такое напало, что хоть беги из монастыря. И вот сижу я как-то уже за полночь в своей мастерской, и тошно мне, и муторно, и вдруг взгляд мой падает на сломанный почерневший кувшинчик. И как увидел я этот кувшинчик, так и слова владыки будто въяве услышал. Тут-то во мне что-то и шевельнулось. И взял я этот кувшинчик, так и этак его повертел, потёр, опустил в раствор, вытер, смазал, лампой паяльной поводил, и тут он как-то как бы сам собой стал обновляться – заблистал, засиял, серебряный узор проступил, донышко прилепилось на место, ручка выправилась и приросла куда положено, и такой это кувшинчик изящнейший оказался, ценнейший, что любо-дорого смотреть!

Написал я владыке покаянное письмо, запаковал кувшинчик и попросил наместника передать это все нашему владыке, с которым он собирался на следующее утро в кафедральном соборе литургию служить.

И вот стою я на литургии в нашем монастырском храме, и вдруг такая радость взошла мне на сердце, такое ликование, умиление, легкость: летит душа к небесам, парит, свободная, не чувствуя земной тяжести, обмирает в блаженстве… И как-то мелькнуло у меня, что, должно быть, в этот момент владыка письмецо мое читает да кувшинчик из свертка достает, возвращая мне свое архиерейское благоволение. И всё после этого у меня по-другому пошло и с молитвой, и с иконами, и с братией… Понял я, что архиерейское слово на небе тебе все входы и выходы запечатывает, и ангелы ему не перечат…

Такую историю рассказал мне друг мой иеродиакон Дионисий – вольнолюбивый послушник и монашествующий художник.

ПОСЛЕДНИЙ БЛИНОК

Даже не помню, где, как и в связи с чем мой муж познакомился с отцом О. Но тот служил в храме, который был возле нашего дома и к открытию которого мы приложили руку, собрав для этого подписи соседей. И в начале девяностых отец О. стал частенько захаживать к нам после богослужения и просиживал часами.

Сам он был репатриантом, сыном эмигрантов второй, то есть военной, волны. Родители его еще в подростковом возрасте, как скот, были угнаны в Германию. Там он и родился уже после войны, там и рос, провел отрочество, а потом уехал. Учился, кажется, в Богословском институте в Париже, после чего перебрался в Канаду, был рукоположен в иереи и служил там вплоть до новых времен, когда на его исторической родине стали открываться храмы и утверждаться православная вера.

Тогда-то он и вернулся, купил себе в Москве квартиру, был принят в число клириков Московской Патриархии и получил место второго священника в только что восстановленном храме.

Всё ему было здесь интересно, всё в новинку – и люди, и их обычаи, и их нравы. Был он целибат, то есть жены у него не было, поговорить по душам, пожаловаться да посмеяться было не с кем, вот он и приходил к нам делиться впечатлениями, которые, надо сказать, очень часто его и смущали, и уязвляли, и раздражали.

Мой муж ему объяснял, что народ у нас не просвещен, семьдесят лет вавилонского плена не прошли даром: в головах ужасная путаница, суеверия, атеистические предрассудки.

Муж мой опять стал говорить ему о просвещении, а я попросила:

И он стал снабжать меня всякими такими диковинами.

Ну, то, что Троица – это Господь, Матерь Божий и Никола Угодник, это уже у меня было. Был и такой диалог:

Знала я и такое:

Видала и такую сценку: «Повздорили в храме две женщины. Одна из них, зная, что «прощая и молясь за врага, ты собираешь ему на голову горящие уголья на день Страшного Суда», потупив пылающий взор, произносит зловещим шелестящим шепотом:

А вторая, тоже, видимо, «продвинутая» и также наслышанная про горящие уголья на главе противницы, стиснув зубы, угрожающе шипит в ответ, аж кровь стынет в жилах:

И вот такое я уже когда-то слышала, да позабыла – хорошо отец О. напомнил: «Что ты молишься Николаю Угоднику об исцелении – он не по этой части. Молись лучше Целителю Пантелеимону, и то если у тебя не зубы болят и не голова. А если зубы, то Антипе мученику. А уж голова – так это Предтече молебен заказывай: ему самому голову отсекли, так что он в этом смыслит. А вообще-то в Иванов день зарекись есть что-либо круглое – ну там сливы, яблоки, упаси Бог – арбузы. Потому как если ты съешь в этот день круглое, ты тем самым к Ироду присоединишься и ко всем, кто отсек Крестителю голову!»

А вот про свечку я не знала – хорошо еще отец О. мне рассказал:

Так моя фольклорная коллекция пополнялась, а отец О. избывал свое горестное недоумение и раздражение этими суеверными присказками и поверьями.

Как-то раз он пришел и сказал:

А в следующий раз отец О. и вовсе вознегодовал:

Как мы его ни утешали, как ни пытались перевести все это в шутку, он ушел подавленный.

Но добило его вот что.

Отпевал он покойника в открытом гробу. Закончив, он направился было в алтарь, как вдруг с удивлением обнаружил, что на лице покойника оказался… блин.

Женщина возле гроба засуетилась:

Этого уже отец О. вынести не мог. Пошел в алтарь, снял облачение, затем подрясник, надел пальто, хорошее пальто, немецкое, кашемировое, шарф белый и вышел в ноябрьский дождь.

Идет по улице – вид у него довольно-таки буржуазный в этой импортной добротной одежде, а с аккуратно подстриженными волосами и бородкой – так и очень светский. Но внутри у него – буря.

И так его этот случай с блинком пробрал, что он, отойдя уже на порядочное расстояние от храма, в этом своем, повторяю, респектабельном светском виде, взял и прямо на улице закурил, жадно затягиваясь. И вдруг:

Он обернулся – перед ним стояла маленькая сухонькая старушка и грозила ему крошечным кулачком.

Он смутился.

И пристыженный отец О. вдруг струсил.

Он повернулся на каблуках и пошел, пошел, прибавляя и прибавляя темп, и наконец, побежал.

…После этого он стал появляться у нас все реже и реже, фольклорных историй больше не приносил, ничем не уязвлялся, а все больше грустно молчал, пока не произнес знаменитую фразу:

…Вскоре он по болезни ушел за штат и почти совсем пропал из нашего поля зрения. Лишь один раз, совсем недавно, я встретила его на улице. Он обрадовался и начал с места в карьер:

Я хмыкнула, а отец О., уже уходя, крикнул мне напоследок: