Леонид Кулаковский. Всему свой час

ТУМАН

Утро занавешено туманом,
в нём мелькает дворник, словно тень,
и сметает в сумраке сметанном
в кучки под бордюр вчерашний день.

Изредка прорежет скрип трамвая
кладку ватно-марлевой стены
и, сквозь окна в спальни проникая,
обрывает утренние сны.

Ранний город омывает млечность
берегов незнающей реки
и ныряют прямо в бесконечность
люди, мысли, свежий след строки…

 

ВЕЧНОЕ

Осенним оперением шурша,
взлететь стремится,
но не может,
птица.
Присматриваясь к вечности,
душа
бессмертья ищет,
но найти… боится.

Вдоль лезвий мысли
вечный переход:
из тела в небо
и обратно –
в тело…
А нужен ли к замку
заветный код,
когда так буйно
разрослась омела?..

Молитвы вязнут
В гуще пустоты,
нечистой силе
стелют полотенца.
А где-то,
Сквозь покровы темноты,
к Плеядам взвился
первый крик младенца…

 

* * *
Всему свой час, свои приоритеты:
всего лишь до поры вторичность прим,
пустышки превратятся в раритеты,
падут и Третий рейх, и Третий Рим.

Елена подтолкнёт в пучину Трою,
Марат разверзнет пасти гильотин,
а Христофор Америку откроет
и захлестнёт планету никотин.

Всему свой час. История на страже:
плетёт и рвёт связующую нить.
Кому-то – пряник, а кого – накажет.
Историю не нужно торопить.

В урочный час, рационально, властно
внесёт в копилку свой бессмертный пай.
Она сама прольёт однажды масло
и выпустит на линию трамвай…

 

* * *
Как будто знак рудиментарный
в окаменелости янтарной,
как сваренный кусочек мыла,
оно застыло.

С икон, пилонов и курганов
сквозь мельк мечей и ятаганов
глядит в себя сквозь щель прицела
оцепенело.

И мы, на слепок глядя всуе,
Всё в памяти своей гипсуем,
и, градус мысли поднимая,
вдруг понимаем,

что на макушках кипарисов,
в морщинах на лице актрисы,
в упавшей седине на темя
застыло время.

 

СТЕПЬ

Тихая вечность моя
в тоге своей золотистой –
край абрикосовых зорь
и терракотовых глин…
Жёлтой тропинкой маня,
явью цикадно-зернистой,
гладью медовых озёр
в сердце арбузных долин,
Мекка густой пустоты,
звонкой тиши Эльдорадо,
рощ камышовых клондайк –
степь, до пылинки своя.
Солнечный ветер и ты –
компас, надежда, отрада,
сладко зовущая даль –
тихая вечность моя.

 

* * *
Тихо. Кроны вишен
немы. Слева, справа
тихо так, что слышен
шорох в дальних травах.

Словно Всемогущий,
вдруг, тоскою мучим,
где-то в райских кущах
сном уснул дремучим.

Козероги, овны,
короли и крали,
будто, как бы, словно
в рот воды набрали.

Тишина в эфире,
как в пучине Леты,
и парят над миром
птицы и поэты.

 

В РАЙ

Рай отрезан от зоны конфликтов.
Там ни братьев тебе, ни – египтов,
ни на скалах гнездовий орлиных.
Рай – равнина. Сплошная равнина…
Вход свободный  для смелых и ловких –
на подходах кругом мышеловки,
в мышеловках небесная манна –
благодать для особых гурманов!
Что: не праведно и не гуманно?
В рай войти без греха – даже странно.
Ва-ви-лон!.. Где же наша равнина
Где же твой Моисей, Украина?

 

ЯБЛОЧНЫЙ СПАС

Память слепа:
то ли – Платово, то ли – Платоновка.
Над забытым селом
Ночь рассыпала горсти пшена.
Яблочный Спас
о траву барабанит антоновкой
и под Млечным Путём
ароматов полна тишина.

Серпово – колосу спелому,
бублику – маково,
северянам – на юг,
и на север – тропа для южан.
Яблочный Спас
по крестам почивающих маковок
опускается в сны
подуставших за день прихожан.

Млеет Луна.
Геркулес угощается патокой.
На угодьях своих
Мерно пашет седой Волопас.
Яблочный Спас
уронил мне на голову яблоко…

С той поры я пишу,
и ко мне прилетает Пегас.

 

* * *
Тенью брожу коматозной,
призраком тысяч дилемм
под бесконечностью звёздной
обескуражен и нем.

Четвертованьем вопросы –
преданные палачи,
но, как и я, стоголосо
чёрная бездна молчит!

Только мурашки по коже…
Серость извилин сушу:
Есть что-то жизни дороже!

Яблочный грех воскрешу
и оживу, и прозрею,
и под ребром пискнет бес…
Взмою к созвездьям и, рея,
вдруг достучусь  до  небес…