Людмила ШАРГА. И город, который я вижу во снеге… Одесский дневник

Сошествие снега

Предчувствие снега необъяснимо.

 из ниоткуда  – сходит на спящий город.

  Мама, ты неисправима.

  Неизлечима,  – уточняю уже на бегу, слетая по лестнице.

Звучит, как с новым годом, только больше радости.

Больше надежды.

Робкой, эфемерной, тающей на лету.

Опадёт цветом дикой вишни любовь, оставит горчинку на губах и саднящую время от времени тоску на сердце, превратится в обыденное слово.

Избегаю произносить вслух – всуе – слова.

Вера обернётся знанием, умножив скорби и печали.

И тогда поймёшь, что непреходяща лишь надежда.

Подвеска горного хрусталя – капля застывшей влаги, вдруг тяжелеет и обрывается.

Не потерять бы.

Держу пойманную беглянку под проточной водой.

Капля становится легче и чуть светлеет.

Однажды она разлетится на тысячу мелких брызг – вот они, внутри, и их всё больше и больше, каждая невесома, но вместе – неподъёмно тяжелы.

Так новый день к вечеру наполняется радостями и печалями, встречами и расставаниями, тяжелеет и, обрываясь, падает на дно – в память.

   Хрусталь –  прозрачная бесцветная разновидность кварца. А твоя подвесочка, возможно, вообще подделка – стекло. Откуда это скопление внутри, ведь ничего не было, кроме прохладной застывшей влаги.

Весь этот груз он забирает у своего владельца. Владелицы.

Но однажды не выдерживает – разлетается вдребезги.

Не от падения, – от тяжести, разрывающей изнутри.

Год цвета воронова крыла бьётся радужными сполохами в виске.

Цветное мерцание станет красным, языки пламени потемнеют – до багрового, уйдут в чёрный, но не остынут.

Спасительная капсула со снадобьем приглушит скворчание боли.

Надо спешить, пока падает снег.

К берегу, где молчаливые камни слушают бег времени,

К белому солнцу за тяжёлыми облаками, к спящему зимнему морю.

Снег в Одессе – радость долгожданная и недолгая.

Вернуться домой в сумерках, исчезнуть для всех, перечитать твои письма.

Время не властно над ними, время вообще не имеет смысла, не имеет начала и конца.

Альфа растёт из омег, пока падает снег.

*

Год цвета воронова крыла отпускает не сразу – медленно,

рассыпается блюзом, джазом,

дышит морскою пеной, опадает снегом.

Выпавший снег – недолгая радость, два-три дня – и оттепель.

Снег потемнеет, подтает, станет тяжёлым.

К полудню солнце растопит ночной ледок, скроет обманчивой талой водой.

В ней отразится небо.

Так и иду по небу в талой воде, по льду.

Так и иду.

*

Год цвета воронова крыла уходит, сдирая кожу, обнажая сокровенное: не спрятать, не скрыть, не утаить.

Так сумеречный снег сползает с крыш, сдирая куски шифера, обломки веток, обрывая провода, сходит шумной лавиной, заполняя чернеющие пустоты двора.

У изголовья – зеленоглазая птица-сон, ставшая явью, зовёт за собой.

Будто и не было страшного, странного, длинного года.

Возвращаюсь в сумерки.

Свет уличных фонарей сочится сквозь дождь – и боль стихает, и нет ничего в мире кроме света и дождя.

В поисках тепла

Южный ветер вздохнул, и дожди пришли в город у моря, спящий под снегом.

Короток снежный век. Век первого снега – тем более.

Падал, летел, кружил, выманивал из домашнего тепла, обещая что-то несбыточное, несусветное – и исчез, не оставив ничего, кроме мутной талой воды и растерянности.

Второе сошествие радует не так, как первое.

Облачаясь в белое, город тонет в иссиня-чёрном, жёлтом, зелёном, и иногда – в красном. Белый – хранитель цвета, хранитель радуги.

Возможно ли?

Мечемся, бросаемся туда, где тепла нет и в помине, где свет ярче, где веселье так похоже на радость, но не радует, и не согреваемся, не становимся счастливее.

В жизни намешано множество цветов и оттенков, и в чёрном не разглядеть с первого взгляда голубое и зелёное, и серый далеко не всегда лёгок – жемчужен и серебрист.

  это – Одесса, яркая, пёстрая, живая.

Всё это – жизнь.

Моя? Быть того не может.

Стоя у окна, ловлю ускользающие слова, смотрю, как заносит снегом мой маленький двор, как исчезает надпись на странном сооружении без названия – строчка из песни о лучшем городе на земле и рисунок: Воронцовский маяк, чайки над морем, над миром…

Есть город, который я вижу во сне…

Вот и многоточие замело, и дорожки во дворе.

И город, который я вижу во снеге.

                     Жили? Были.

Ты улыбаешься с фотографий в старом альбоме.

Рядом – рука об руку, плечом к плечу – женщина.

Кто она тебе? Кем приходится мне?

Мною же и приходится.

Была слишком занята, чтобы увидеть в потоке, в череде того, что называют бытием, себя настоящую, меняющую одежды, цвет волос и настроение, ожерелья и браслеты, колечки и перстеньки, стихи и прозу.

Изменилась точка зрения, и прошлое видится иначе, и осознание горчит – была и была счастлива.

Жили, да. Но были ли?

*

Год равен дню.

Год равен вечности.

Он короток: промельк, вспышка – и нет его.

Он долог: пропасть, отделяющая от ускользающего тепла губ, от холодеющих век, от последнего прикосновения, которым я прикрыла твой остывающий взгляд.

Оно невесомо и неподъёмно, и ни на что на свете не променяла бы я эту тягость, и не простила бы себе малодушие, страх, своё отсутствие в миг твоего ухода.

  маленькой стрелки, замершей где-то далеко и близко – внутри, под веками.

Примет ли лодочник живое тепло вместо холодной мертвенной тяжести меди…

*

Сколько дождей прошло без тебя – не сосчитать.

Со снегами проще – они гостят в нашем городе нечасто.

Третье пришествие снега всё смело, смешало в один огромный снежный ком.

Проснулась от оглушающей тишины – от шагов на лестнице.

Вслушиваюсь – не жду.

Закрываю глаза и вижу камень, занесённый снегом.

В дождь надпись исчезает – странное свойство серого камня над твоим последним пристанищем уже не пугает, как в дождливый январский день, когда я впервые обнаружила отсутствие букв и цифр.

Не мои ли слёзы тому причина?

*

Сколько жизней течёт в нас, наполняя и питая наши дни и ночи.

Но обрывается жизнь родного, любимого человека, и остаётся пробоина.

Не пустота – нет. Незаживающее сквозное ранение.

Сквозь неё сочится память, свет, боль.

Больше потерь – больше пробоин, больше боли, но и света больше.

И не заполнить, и не заменить.

Замены попросту не существует.

Можно попытаться втиснуть в зияющую открытую рану нечто инородное, закрыть пробоину.

Через плохо пригнанную ткань будет сочиться память и боль.

После ухода и мы станем ранением навылет для тех, кто любил нас,

станем воспоминаниями, радостью и болью, светом и тенью.

Только бы не при жизни.

Январь – февраль 2021. Одесса