Михаил Эпштейн. О смысле первой фразы «Анны Карениной»

Едва ли не самое знаменитое изречение Толстого – зачин “Анны Карениной”: “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему”. Оно широко цитируется и принимается за бесспорную мысль самого Толстого. Мне оно всегда казалось спорным, и я даже с трудом мог запомнить, счастливые или несчастливые семьи похожи друг на друга, – настолько обратимы две части этого высказывания.

Да и подтверждается ли оно в самом романе? Разве не вернее обратное? Ведь главное в семейном счастье – это любовь, чувство само по себе редкое, а при условии взаимности – редкое вдвойне, что ясно понимают Толстой и его герои:

“Левин по этому случаю сообщил Егору свою мысль о том, что в бpаке главное дело любовь и что с любовью всегда будешь счастлив, потому что счастье бывает только в тебе самом”.

В любви люди менее похожи друг на друга, чем в нелюбви (отчуждении, равнодушии), потому что именно любовь выявляет в каждом его самое “свое”, единственное. То же и со счастьем, в основе которого любовь. Как могут быть счастливые семьи похожи друг на друга, если любящие благодаря любви столь несхожи. “…Счастье бывает только в тебе самом”. Поэтому, кстати, и изобразить счастье гораздо труднее, чем беды и невзгоды: это штучный продукт, оно всегда в розницу.

Главное опровержение зачину романа – сам роман. В “Анне Карениной” есть только одна счастливая семья – Левин и Китти, и она-то в самом деле ни на кого не похожа. Напротив, между семьями, переживающими разлад (Каренины и Облонские) есть сходство, общая схема: измена, ревность, охлаждение, отчаяние, ссоры, замыкание, одиночество, попытка забыть и простить… У Карениных и Облонских разыгрывается параллельный сюжет, только у одних в трагической, а у других в банально-комической тональностях. А вот сюжет Левина с Китти остается неповторимым, не отражается ни в чьих зеркалах. Неужели сам Толстой не понимал этого, так начиная роман (про похожесть счастливых семей) и так заканчивая его (непохожестью единственной счастливой семьи)?

Прекрасно понимал, вот хотя бы в этом пассаже про Левина:

“Он думал, что его сватовство не будет иметь ничего похожего на другие, что обычные условия сватовства испортят его особенное счастье; но кончилось тем, что он делал то же, что другие, и счастье его от этого только увеличивалось и делалось более и более особенным, не имевшим и не имеющим ничего подобного” (ч. 4, гл. 16).

Вот именно: человек делает то же, что и другие, а счастье его особенное, “не имеющее ничего подобного”. Значит, Толстой зачином романа противоречит себе?

“Левин был женат третий месяц. Он был счастлив, но совсем не так, как ожидал. На каждом шагу он находил разочарование в прежних мечтах и новое неожиданное очарование. Левин был счастлив, но, вступив в семейную жизнь, он на каждом шагу видел, что это было совсем не то, что он воображал”. (ч.5, гл. 14).

Опять Толстой противоречит себе? Счастье Левина непохоже не только на счастье других, но и на его собственные представления о счастье. Не слишком ли много противоречий? Или сам зачин нужно понять как насмешку, хотя многие читатели принимают его за чистую монету? Толстой “подбрасывает” мысль, на которую легко купиться, и потом шаг за шагом, эпизод за эпизодом остраняет, “демонтирует” ее.

Ведь большинство читателей принимает всерьез и пушкинскую, гораздо легче распознаваемую насмешку: “Блажен, кто смолоду был молод…” В интернете этот стих цитируется почти сто тысяч раз, практически всегда одобрительно, как мысль самого автора, к которой читатель без оговорки присоединяется. Даже в словаре смысл выражения толкуется так: “у каждого возраста свои возможности и ограничения, и счастлив тот, кто в старости не стремится возместить упущенное в молодости, поскольку в своё время успел пережить и испытать всё сполна”. И лишь дойдя до строки: “а в тридцать выгодно женат”, внимательный читатель задумается: а что же Пушкин хотел сказать? Может быть, он издевается над этим “блажен, кто смолоду”, над этой апологией житейского рассудка и конформизма?

Но у Пушкина переход от “заздравия” к “заупокою” слишком явен, в пределах одной строфы, а у Толстого растянут на целый роман. Потому и не замечают иронического смысла зачина, что он медленно проступает в повествовании о двух несчастных семьях и одной счастливой. И если уж большинство не дочитало, вернее, не додумало одну строфу “Онегина”, то романа Толстого тем более не додумывают.

А ведь по сути уже достаточно дойти до первой сцены, которая начинается не менее знаменитой фразой: “всё смешалось в доме Облонских” – чтобы почувствовать толстовскую насмешку. Сам Стива прекрасно осознает: “Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживанье за своею гувернанткой”. И потом, после сцены с Долли: “И как тривиально она кричала, – говорил он сам себе, вспоминая ее крик и слова: подлец и любовница. – И, может быть, девушки слыхали! Ужасно тривиально, ужасно”.

“Тривиальное, пошлое”. Неужели такая тривиальность должна свидетельствовать, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему, а не самым рутинным, типическим образом? Можно ли такую “мудрость” принимать за выражение авторской мысли? Не пора ли заметить, что зачин противоречит смыслу романа, что счастье, каким оно выступает в “Анне Карениной”, гораздо более единственно, удивительно, невероятно, ни на что не похоже, чем все вполне тривиальные семейные несчастья с предсказуемым исходом.

То, что зачин иронически соотносится с романом, не обязательно предполагает, что Толстой намеренно разыгрывает читателя. Начальная сентенция нейтральна по интонации: мысль заведомо не утверждается и не отрицается, а предлагается для дальнейшего испытания, а возможно, и опровержения. Эту типичную сентенцию в духе моральной философии могли бы изречь Ларошфуко или Лабрюйер. Такое нравоучительное замечание было бы уместно в великосветской гостиной. На худой конец, это может быть мысль самого Стивы Облонского, фраза из его внутреннего монолога, которая иронически предваряет картину разбитого семейного уклада. Стива одновременно и жалеет о случившемся, и пытается утешить себя: дескать, да, тривиально, но в каждой несчастливой семье это случается по-своему.

Однако испытания сюжетом эта мысль не выдерживает. Постепенно становится ясно, что это не монологическое утверждение Толстого, это спор романа с его собственным зачином. Это пример “чужого слова” в авторской речи – или, во всяком случае, такого слова, которое остраняется или даже оспаривается по ходу романа. Мир Льва Толстого далеко не так “монолитно монологичен”, как пытался представить его Михаил Бахтин по контрасту с полифонией у Ф. Достоевского. Можно даже говорить об “обманном” монологизме Л. Толстого, который начинает роман формально авторской и подчеркнуто авторитетной, афористической фразой, как будто задающей обобщенный смысл дальнейшему повествованию… С тем, чтобы коварно этот смысл опровергнуть.