1

Анна НУЖДИНА. Коллекция обёрток. Лингвистический анализ некоторых журнальных публикаций Елены Севрюгиной

Нередко бывает, что критическая статья подмечает одну или несколько особенностей поэтики рассматриваемого автора, чтобы пояснить читателю, чем же этот автор уникален. Почему и чем его стихи отличаются от тысячи тысяч других. Проще эту работу осуществить, когда в каждой подборке, в каждом произведении ясно видны индивидуальные черты авторского восприятия действительности. И, соответственно, особенности передачи его читателю.

В случае со стихами Елены Севрюгиной конкретная особенность заключается в отсутствии сходных черт. Художественный мир каждого стихотворения не просто индивидуален – он практически не имеет пересечений с прочими. То есть произведения фонетически, лексически, стилистически и идейно разнообразны. Одно стихотворение по сравнению с другим имеет качественные отличия на всех структурных уровнях текста (если говорить об уровневом делении М. Л. Гаспарова, которое применялось им для анализа лирики, и потому будет здесь актуально).

Опираясь на методику имманентного анализа всё того же Гаспарова, можно по нескольким принципам выделить группы стихов, создаваемых Еленой Севрюгиной. Выводы будут сделаны на материале трёх подборок – “В первый раз родилась” (Дружба Народов, 12, 2020), “Стихи” (Нева, 11, 2020) и “Кодовое слово” (Семь искусств, 2, 2021), а это в общей сложности 12 стихотворений. Число, в принципе, вполне достаточное, чтобы судить если не обо всей поэтике Севрюгиной, то хотя бы о самых значительных формах, которые она может принимать.

Начать стоит с самого простого – с внешнего вида произведений. В 11 стихотворениях все строки начинаются со строчных букв, и это можно было бы выделить в неотъемлемый индивидуально-стилевой приём, однако в одном стихотворении – в “Р. С” из “Стихов” – есть и заглавные буквы. Правда, знаменуют они не начало строки, а логическое начало предложения. Однако это не так важно, потому что вопрос в появлении вариативности приёмов на самом начальном этапе. Это уже косвенно свидетельствует о том, что дальнейшие характеристики тоже будут делить стихи на группы.

Если рассматривать наличие знаков препинания, то они есть в пяти стихотворениях, частично есть в трёх и отсутствуют в шести. Причём в двух из трёх стихотворений с ограниченным применением знаков препинания используются только многоточия, а в одном – многоточия и тире. В трёх из шести стихотворений, которые отмечены как стихи без знаков препинания, всё же встречается по одному знаку – это многоточие или тире в последней строке. Совсем по-разному читаются стихи из одной и той же подборки “В первый раз родилась”:

“ещё не русский до конца — уже не заграница,

в тебе, как воздухом, дышу ветрами двух культур…” (“Стихи Калининграду”);

“но стоит только сыну улыбнуться

и ветру потрепаться с занавеской” (“Я раньше часто пела эту песню…”).

В первом случае читатель будто плывёт по стихотворению, ведь интонация прочтения уже задана автором с помощью знаков препинания. Во втором случае читателю дана воля самому расставить акценты и воспринять исходный текст уже более чем одним способом. Очевидно, что вариативность увеличивается, и на синтаксическом этапе это вариативность прочтения.

Обращаясь к лексическому составу подборок, можно назвать четыре основных критерия: наличие иностранных слов или сочетаний (записанных, соответственно, не кириллицей), наличие научных терминов из разных областей, наличие имён собственных и наличие просторечий. Иностранные слова и просторечия встречаются в пяти стихотворениях, термины – в девяти, имена собственные – в восьми:

“и вот уже стучит ударяется о кромку жизни

медленно-размеренное

su se si” (“Турецкий пирс”) – последняя строка состоит полностью из буквенных сочетаний, записанных латиницей;

“супрематизм бытия селекция памяти

синестезия твоих ощущений” (тоже “Турецкий пирс”) – сразу три термина: один из искусства и два из биологии (впрочем, синестезия, хоть и с меньшей вероятностью, в контексте может упоминаться как литературный приём);

“за ним – поэт, почти что Бродский,

почти что Бог, почти что пьян” – очень органично в нагромождении сравнений (даже в имитации потока сознания) выглядит именно Бродский, если воспринимать контекст его имени как контекст суггестии;

“внутри капканов городских шагаю беспонтово,

но вечер-мим снимает нимб и за руку берёт” – здесь классический пример просторечия скорее отражает современность, как и некоторые другие слова стихотворения: названия соцсетей, другие актуальные просторечия (“заграница”).

Отдельно стоит упомянуть окказионализмы, встречающиеся всего в трёх стихотворениях – “а по ночам приходит стиховолк…”, “сам себя считая кафкой….” и в “Письмах Калининграду”. В первом это один из основных образов произведения – “стиховолк”, во втором – ряд существительных, образованных по аналогии со словом “водомерка” (“земле-мерка”, “дожде-мерка”, “всегонасвете-мерка”), и уменьшающая количество букв, затраченное на передачу уже имеющегося в языке смысла, “мыследверка”. “Письма Калининграду” содержат перестановку слогов в исторических названиях города, своеобразное искажение хронологии в игровой форме:

“калининберг и кенигсград, как просто быть счастливой”.

Поэтика варьируется не только между конкретными лексическими явлениями, но и между упрощённой, условно “средней” и намеренно усложнённой лексикой отдельных стихотворений в целом. Это, конечно, влияет и на их внешний вид – в частности на длину строки.

Только взгляните на отрывки:

“металлические лапы деревянных динозавров

мистическая многоножка пропитанная запахом зноя и пота” (“Турецкий пирс”);

“когда захочется — зови меня,

ищи меж этими и теми,

не обязательно по имени —

должно угадываться время…” (“Когда захочется…”).

А ведь это из одной подборки – “Кодовое слово”! Несмотря на то, что в приведённых строках из “Когда захочется…” слов больше, чем в строках “Турецкого пирса”, визуально второй отрывок выглядит меньше и воспринимается легче. В первую очередь из-за длины и смысловой нагруженности слов.

Нижние уровни текста и те его принципиальные аспекты, совершенства которых добивается в большей степени филология, нежели талант, составляют внешнюю оболочку стихотворения, его языковую обёртку. Топонимы создают пространство стихотворения, а просторечия или, напротив, архаизмы – его временной промежуток относительно действительности и внутренний календарь. Фамилии известных личностей, иностранные слова и разнообразные научные термины дополняют лирический контекст, вносят ясность ключевых событий и образов. Наконец, синтаксис и общий лексический состав задают интонацию при чтении произведения, определяют характер его восприятия читателем.

Елена Севрюгина предоставляет читателю богатый выбор этих самых обёрток, экспериментируя с формами видимой части произведения. Это могло бы быть отличной возможностью представить одну идею множеством непохожих друг на друга обличий. Однако идейной монотонности не наблюдается. На идейно-образном уровне стихи тоже имеют не много общего. Взять хотя бы “Стихи Калининграду” и “ты вечно куда-то едешь”. Первое стихотворение – намеренно кое-где усложнённое, с длинными строками, насыщенное знаками препинания, полное необычных образов, окказионализмов и иностранных слов. И написано оно как раз о сложных отношениях с городом, сплетённых из множества одновременно похожих и несовместимых элементов. Лирическая героиня, в том числе на лексико-семантическом уровне, утверждает неопределённый статус Калининграда. В территориальном, национальном и даже чувственном отношении.

“здесь чуждый гвалт и свойский шум смешались на мосту…

ещё не русский до конца — уже не заграница” – двоекультурье города выражено и разным происхождением синонимов “шум” и “гвалт”. Русскость одного в контексте произведения резко контрастирует с инаковостью другого. Это стояние на перепутье – основное настроение стихотворения, и лирическая героиня на его фоне формирует отношение к Калининграду как раз с помощью нагромождения слов:

“но ты зови меня, родной, и я вернусь, mein liebe —

пусть нашей встречи долго ждать, так долго ждать, mine got…”.

Здесь раёшные повторы смешиваются с немецкой речью и интонациями исконно русской любовной лирики. И всё же главным остаётся обращение “родной” – оно определяет чувство, которое испытывает героиня. Силу её любви, бесспорно, подкрепляет и осознание (на основе смешения лексико-семантических полей) того, что столь нежное чувство направлено на огромное противоречие, которым в контексте произведения является Калининград.

В подборке “В первый раз родилась” за, казалось бы, таким сложным с точки зрения конструирования стихотворением следует весьма простое – “ты вечно куда-то едешь”. Строки в нём куда короче, лексика заметно упрощается вместе с рифмами, практически все слова общеупотребительные. Стиль написания этого произведения приближен к стилю разговорной речи, а между тем оно о поэзии. Эту мысль можно подтвердить последними строками:

“где мифы твои растут

из белой воды хрустящей,

в бумажной волшебной чаще

и рифмой горчат во рту”.

Есть одна весьма очевидная причина тому, что “ты вечно куда-то едешь…” кажется, особенно на фоне “Стихов Калининграду”, очень простым произведением. Это потому, что стихотворение призвано показать совершенство обыденных конструкций, доказать, что поэзия – это на самом деле несложно:

“ведь это совсем не трудно —

нести в себе города”.

Произведение как бы низводит творца с божественного пьедестала до ступени путешественника, ищущего вдохновение и поэтическую гармонию:

“ты вечно куда-то едешь

либо надумываешь идти”.

Смысл обоих стихотворений немало подкреплён особенностями лексики и синтаксиса. Они отражают внутреннее образное строение произведений и помогают заложенному смыслу раскрыться на максимум. Форма любовно подбирается Еленой Севрюгиной под каждый смысл, и таким образом разность форм в рамках её поэтики означает и разность смыслов. Филологический эксперимент здесь носит не развлекательный или учебный характер, а эстетический. Стихотворное разнообразие подчинено стремлению к гармонии, ведь каждое изменение обосновано желанием выразить всю полноту замкнутого в поэтическое пространство смысла. Немаловажно, что идейно-образный уровень, несмотря на очень тщательную работу Севрюгиной с внешним составом стихов, остаётся главенствующим. Форма же служит, пусть и отточенным филологической наукой до идеала, но всего лишь инструментом в создании произведения.

Зачастую научный подход к поэзии оценивается негативно, однако здесь филологические искания не просто уместны, но ещё и необходимы для обстоятельной реализации той мысли, какую Елена Севрюгина ставит целью выразить в стихах.Нередко бывает, что критическая статья подмечает одну или несколько особенностей поэтики рассматриваемого автора, чтобы пояснить читателю, чем же этот автор уникален. Почему и чем его стихи отличаются от тысячи тысяч других. Проще эту работу осуществить, когда в каждой подборке, в каждом произведении ясно видны индивидуальные черты авторского восприятия действительности. И, соответственно, особенности передачи его читателю.

В случае со стихами Елены Севрюгиной конкретная особенность заключается в отсутствии сходных черт. Художественный мир каждого стихотворения не просто индивидуален – он практически не имеет пересечений с прочими. То есть произведения фонетически, лексически, стилистически и идейно разнообразны. Одно стихотворение по сравнению с другим имеет качественные отличия на всех структурных уровнях текста (если говорить об уровневом делении М. Л. Гаспарова, которое применялось им для анализа лирики, и потому будет здесь актуально).

Опираясь на методику имманентного анализа всё того же Гаспарова, можно по нескольким принципам выделить группы стихов, создаваемых Еленой Севрюгиной. Выводы будут сделаны на материале трёх подборок – “В первый раз родилась” (Дружба Народов, 12, 2020), “Стихи” (Нева, 11, 2020) и “Кодовое слово” (Семь искусств, 2, 2021), а это в общей сложности 12 стихотворений. Число, в принципе, вполне достаточное, чтобы судить если не обо всей поэтике Севрюгиной, то хотя бы о самых значительных формах, которые она может принимать.

Начать стоит с самого простого – с внешнего вида произведений. В 11 стихотворениях все строки начинаются со строчных букв, и это можно было бы выделить в неотъемлемый индивидуально-стилевой приём, однако в одном стихотворении – в “Р. С” из “Стихов” – есть и заглавные буквы. Правда, знаменуют они не начало строки, а логическое начало предложения. Однако это не так важно, потому что вопрос в появлении вариативности приёмов на самом начальном этапе. Это уже косвенно свидетельствует о том, что дальнейшие характеристики тоже будут делить стихи на группы.

Если рассматривать наличие знаков препинания, то они есть в пяти стихотворениях, частично есть в трёх и отсутствуют в шести. Причём в двух из трёх стихотворений с ограниченным применением знаков препинания используются только многоточия, а в одном – многоточия и тире. В трёх из шести стихотворений, которые отмечены как стихи без знаков препинания, всё же встречается по одному знаку – это многоточие или тире в последней строке. Совсем по-разному читаются стихи из одной и той же подборки “В первый раз родилась”:

“ещё не русский до конца — уже не заграница,

в тебе, как воздухом, дышу ветрами двух культур…” (“Стихи Калининграду”);

“но стоит только сыну улыбнуться

и ветру потрепаться с занавеской” (“Я раньше часто пела эту песню…”).

В первом случае читатель будто плывёт по стихотворению, ведь интонация прочтения уже задана автором с помощью знаков препинания. Во втором случае читателю дана воля самому расставить акценты и воспринять исходный текст уже более чем одним способом. Очевидно, что вариативность увеличивается, и на синтаксическом этапе это вариативность прочтения.

Обращаясь к лексическому составу подборок, можно назвать четыре основных критерия: наличие иностранных слов или сочетаний (записанных, соответственно, не кириллицей), наличие научных терминов из разных областей, наличие имён собственных и наличие просторечий. Иностранные слова и просторечия встречаются в пяти стихотворениях, термины – в девяти, имена собственные – в восьми:

“и вот уже стучит ударяется о кромку жизни

медленно-размеренное

su se si” (“Турецкий пирс”) – последняя строка состоит полностью из буквенных сочетаний, записанных латиницей;

“супрематизм бытия селекция памяти

синестезия твоих ощущений” (тоже “Турецкий пирс”) – сразу три термина: один из искусства и два из биологии (впрочем, синестезия, хоть и с меньшей вероятностью, в контексте может упоминаться как литературный приём);

“за ним – поэт, почти что Бродский,

почти что Бог, почти что пьян” – очень органично в нагромождении сравнений (даже в имитации потока сознания) выглядит именно Бродский, если воспринимать контекст его имени как контекст суггестии;

“внутри капканов городских шагаю беспонтово,

но вечер-мим снимает нимб и за руку берёт” – здесь классический пример просторечия скорее отражает современность, как и некоторые другие слова стихотворения: названия соцсетей, другие актуальные просторечия (“заграница”).

Отдельно стоит упомянуть окказионализмы, встречающиеся всего в трёх стихотворениях – “а по ночам приходит стиховолк…”, “сам себя считая кафкой….” и в “Письмах Калининграду”. В первом это один из основных образов произведения – “стиховолк”, во втором – ряд существительных, образованных по аналогии со словом “водомерка” (“земле-мерка”, “дожде-мерка”, “всегонасвете-мерка”), и уменьшающая количество букв, затраченное на передачу уже имеющегося в языке смысла, “мыследверка”. “Письма Калининграду” содержат перестановку слогов в исторических названиях города, своеобразное искажение хронологии в игровой форме:

“калининберг и кенигсград, как просто быть счастливой”.

Поэтика варьируется не только между конкретными лексическими явлениями, но и между упрощённой, условно “средней” и намеренно усложнённой лексикой отдельных стихотворений в целом. Это, конечно, влияет и на их внешний вид – в частности на длину строки.

Только взгляните на отрывки:

“металлические лапы деревянных динозавров

мистическая многоножка пропитанная запахом зноя и пота” (“Турецкий пирс”);

“когда захочется — зови меня,

ищи меж этими и теми,

не обязательно по имени —

должно угадываться время…” (“Когда захочется…”).

А ведь это из одной подборки – “Кодовое слово”! Несмотря на то, что в приведённых строках из “Когда захочется…” слов больше, чем в строках “Турецкого пирса”, визуально второй отрывок выглядит меньше и воспринимается легче. В первую очередь из-за длины и смысловой нагруженности слов.

Нижние уровни текста и те его принципиальные аспекты, совершенства которых добивается в большей степени филология, нежели талант, составляют внешнюю оболочку стихотворения, его языковую обёртку. Топонимы создают пространство стихотворения, а просторечия или, напротив, архаизмы – его временной промежуток относительно действительности и внутренний календарь. Фамилии известных личностей, иностранные слова и разнообразные научные термины дополняют лирический контекст, вносят ясность ключевых событий и образов. Наконец, синтаксис и общий лексический состав задают интонацию при чтении произведения, определяют характер его восприятия читателем.

Елена Севрюгина предоставляет читателю богатый выбор этих самых обёрток, экспериментируя с формами видимой части произведения. Это могло бы быть отличной возможностью представить одну идею множеством непохожих друг на друга обличий. Однако идейной монотонности не наблюдается. На идейно-образном уровне стихи тоже имеют не много общего. Взять хотя бы “Стихи Калининграду” и “ты вечно куда-то едешь”. Первое стихотворение – намеренно кое-где усложнённое, с длинными строками, насыщенное знаками препинания, полное необычных образов, окказионализмов и иностранных слов. И написано оно как раз о сложных отношениях с городом, сплетённых из множества одновременно похожих и несовместимых элементов. Лирическая героиня, в том числе на лексико-семантическом уровне, утверждает неопределённый статус Калининграда. В территориальном, национальном и даже чувственном отношении.

“здесь чуждый гвалт и свойский шум смешались на мосту…

ещё не русский до конца — уже не заграница” – двоекультурье города выражено и разным происхождением синонимов “шум” и “гвалт”. Русскость одного в контексте произведения резко контрастирует с инаковостью другого. Это стояние на перепутье – основное настроение стихотворения, и лирическая героиня на его фоне формирует отношение к Калининграду как раз с помощью нагромождения слов:

“но ты зови меня, родной, и я вернусь, mein liebe —

пусть нашей встречи долго ждать, так долго ждать, mine got…”.

Здесь раёшные повторы смешиваются с немецкой речью и интонациями исконно русской любовной лирики. И всё же главным остаётся обращение “родной” – оно определяет чувство, которое испытывает героиня. Силу её любви, бесспорно, подкрепляет и осознание (на основе смешения лексико-семантических полей) того, что столь нежное чувство направлено на огромное противоречие, которым в контексте произведения является Калининград.

В подборке “В первый раз родилась” за, казалось бы, таким сложным с точки зрения конструирования стихотворением следует весьма простое – “ты вечно куда-то едешь”. Строки в нём куда короче, лексика заметно упрощается вместе с рифмами, практически все слова общеупотребительные. Стиль написания этого произведения приближен к стилю разговорной речи, а между тем оно о поэзии. Эту мысль можно подтвердить последними строками:

“где мифы твои растут

из белой воды хрустящей,

в бумажной волшебной чаще

и рифмой горчат во рту”.

Есть одна весьма очевидная причина тому, что “ты вечно куда-то едешь…” кажется, особенно на фоне “Стихов Калининграду”, очень простым произведением. Это потому, что стихотворение призвано показать совершенство обыденных конструкций, доказать, что поэзия – это на самом деле несложно:

“ведь это совсем не трудно —

нести в себе города”.

Произведение как бы низводит творца с божественного пьедестала до ступени путешественника, ищущего вдохновение и поэтическую гармонию:

“ты вечно куда-то едешь

либо надумываешь идти”.

Смысл обоих стихотворений немало подкреплён особенностями лексики и синтаксиса. Они отражают внутреннее образное строение произведений и помогают заложенному смыслу раскрыться на максимум. Форма любовно подбирается Еленой Севрюгиной под каждый смысл, и таким образом разность форм в рамках её поэтики означает и разность смыслов. Филологический эксперимент здесь носит не развлекательный или учебный характер, а эстетический. Стихотворное разнообразие подчинено стремлению к гармонии, ведь каждое изменение обосновано желанием выразить всю полноту замкнутого в поэтическое пространство смысла. Немаловажно, что идейно-образный уровень, несмотря на очень тщательную работу Севрюгиной с внешним составом стихов, остаётся главенствующим. Форма же служит, пусть и отточенным филологической наукой до идеала, но всего лишь инструментом в создании произведения.

Зачастую научный подход к поэзии оценивается негативно, однако здесь филологические искания не просто уместны, но ещё и необходимы для обстоятельной реализации той мысли, какую Елена Севрюгина ставит целью выразить в стихах.