Алена ЯВОРСКАЯ. Случай в трамвае. Миниатюра
Эта история случилась давно, почти полжизни назад. Тогда только началась перестройка, шла первая осень нового мышления. Мышление и сознание менялись не так чтоб быстро, а бытие или быт – и того медленнее. К началу первой осени представление о моде, вернее, о том, как принято прилично одеваться людям разных возрастных категорий особых изменений в массовом сознании не претерпело.
Был теплый день начала октября. Украшали город девушки своим загаром, прохожие своими улыбками. Еще зеленели листья деревьев, пыль, хотя и не пахла акацией (как во времена юности Александра Дерибаса), но сверкала золотом в лучах полуденного солнца. В такое время даже ожидание трамвая не вызывает особого раздражения. Трамвай № 18 прозвенел, заходя на круг, потенциальные пассажиры начали выискивать наиболее удобные для посадки места.
Даже штурм дверей был расслабленным, несколько неудачников – среди них и я со своим спутником – остались стоять. Вялая перебранка двух юношей – и наступила блаженная тишина. На первых местах – тех, что для инвалидов и пассажиров с детьми среди сидящих счастливцев был человек, что называется, при полном параде: в темном костюме, белой рубашке и галстуке. По молодости он мне казался человеком пожилым, хоть было ему лет шестьдесят.
В последнюю минуту в трамвай вошли дед и внук с удочками в руках. Деду было под семьдесят, внучку – лет восемь. Одежда деда была для Одессы того времени, мягко выражаясь, экзотической, а по-научному – эпатажной.
Притягивали взгляд худые загорелые ноги в … шортах. В те годы шорты носили представители стран капиталистических, в лучшем случае – венгры или поляки. Верх был не менее экзотическим – безрукавка из сетки. Дедушка явно был «моржом», потому что тепло-то было, но не до такой же степени. Трамвай дернулся и пустился в путь по Фонтану. Пассажиры, удивленные смелостью дедушки, ни явного отвращения, ни восторга не выказали. Ну, оделся себе так человек на рыбалку – и на здоровье.
Однако тишина вскоре взорвалась. В районе второй станции взгляд человека в костюме (в дальнейшем именуемого «одетый») упал на человека в шортах (в дальнейшем именуемого «раздетый»). В записных книжках И.Ильфа есть фраза: «Вид голого тела, покрытого волосами, вызывает отвращение». Вряд ли одетый читал «Записные книжки», но реакция у него была «по Ильфу».
– Что это вы себе позволяете?! – хорошо поставленным начальственным голосом возгласил он на весь вагон.
Публика заозиралась в поисках нарушителя.
– Я вам говорю! А еще пожилой человек! Детей бы постыдились! Какой пример молодым вы показываете!!!
– Что случилось? Вам не нравиться – не смотрите, – отозвался раздетый, полуобернувшись к критику.
Дальнейшая беседа протекала исключительно на «Вы» и совершенно по сценарию. Фразы типа «наше поколение войну выиграло, а ваше все разрушило» в том или ином контексте звучали станции до четвертой. Одетый нервничал и горячился, раздетый парировал со спокойной уверенностью одесских рыбаков. Трамвай трясся и порой резко тормозил. Пассажиры со слабым интересом прислушивались к перебранке.
После одного особенного резкого рывка одетого осенил неопровержимый довод:
– Как Вы можете! В ваши годы! Ваш вид – настоящий разврат!
Раздетый хладнокровно ответил, обращаясь к публике и как бы игнорируя оппонента:
– Ха! Можно подумать, что он знает, что такое настоящий разврат!
Очевидно, одетому по должности знать это полагалось, потому что он, оскорбленный в лучших чувствах, яростно воскликнул:
–Как! Это я-то не знаю, что такое разврат!
Трамвай вновь качнуло, но уже от хохота пассажиров. Люди захлебывались и плакали от смеха. От солидного, по-чиновничьи уверенного в себе человека такое не каждый день услышишь.
Одетый побагровел, и на пятой станции вылетел из вагона. Раздетый буркнул ему вслед: «Это я-то не знаю, что такое разврат…»
История эта пользовалась неизменным успехом в студенческие годы, на работе, в командировках, в компаниях. Фраза «Это я-то не знаю, что такое разврат…» была паролем. И авторские права на него я не заявляла – думаю, что рассказывали ее все пассажиры того вагона.
Но вот приснился мне сон, что рассказываю я все это Михаилу Михайловичу Жванецкому у нас в садике скульптур, прямо у памятника ему же. Просыпаюсь и думаю: «Нет, все! Пора изложить в письменном виде, а то кто же мне потом поверит, что все это я своими глазами видела и слышала?».
Эта история случилась давно, почти полжизни назад. Тогда только началась перестройка, шла первая осень нового мышления. Мышление и сознание менялись не так чтоб быстро, а бытие или быт – и того медленнее. К началу первой осени представление о моде, вернее, о том, как принято прилично одеваться людям разных возрастных категорий особых изменений в массовом сознании не претерпело.
Был теплый день начала октября. Украшали город девушки своим загаром, прохожие своими улыбками. Еще зеленели листья деревьев, пыль, хотя и не пахла акацией (как во времена юности Александра Дерибаса), но сверкала золотом в лучах полуденного солнца. В такое время даже ожидание трамвая не вызывает особого раздражения. Трамвай № 18 прозвенел, заходя на круг, потенциальные пассажиры начали выискивать наиболее удобные для посадки места.
Даже штурм дверей был расслабленным, несколько неудачников – среди них и я со своим спутником – остались стоять. Вялая перебранка двух юношей – и наступила блаженная тишина. На первых местах – тех, что для инвалидов и пассажиров с детьми среди сидящих счастливцев был человек, что называется, при полном параде: в темном костюме, белой рубашке и галстуке. По молодости он мне казался человеком пожилым, хоть было ему лет шестьдесят.
В последнюю минуту в трамвай вошли дед и внук с удочками в руках. Деду было под семьдесят, внучку – лет восемь. Одежда деда была для Одессы того времени, мягко выражаясь, экзотической, а по-научному – эпатажной.
Притягивали взгляд худые загорелые ноги в … шортах. В те годы шорты носили представители стран капиталистических, в лучшем случае – венгры или поляки. Верх был не менее экзотическим – безрукавка из сетки. Дедушка явно был «моржом», потому что тепло-то было, но не до такой же степени. Трамвай дернулся и пустился в путь по Фонтану. Пассажиры, удивленные смелостью дедушки, ни явного отвращения, ни восторга не выказали. Ну, оделся себе так человек на рыбалку – и на здоровье.
Однако тишина вскоре взорвалась. В районе второй станции взгляд человека в костюме (в дальнейшем именуемого «одетый») упал на человека в шортах (в дальнейшем именуемого «раздетый»). В записных книжках И.Ильфа есть фраза: «Вид голого тела, покрытого волосами, вызывает отвращение». Вряд ли одетый читал «Записные книжки», но реакция у него была «по Ильфу».
– Что это вы себе позволяете?! – хорошо поставленным начальственным голосом возгласил он на весь вагон.
Публика заозиралась в поисках нарушителя.
– Я вам говорю! А еще пожилой человек! Детей бы постыдились! Какой пример молодым вы показываете!!!
– Что случилось? Вам не нравиться – не смотрите, – отозвался раздетый, полуобернувшись к критику.
Дальнейшая беседа протекала исключительно на «Вы» и совершенно по сценарию. Фразы типа «наше поколение войну выиграло, а ваше все разрушило» в том или ином контексте звучали станции до четвертой. Одетый нервничал и горячился, раздетый парировал со спокойной уверенностью одесских рыбаков. Трамвай трясся и порой резко тормозил. Пассажиры со слабым интересом прислушивались к перебранке.
После одного особенного резкого рывка одетого осенил неопровержимый довод:
– Как Вы можете! В ваши годы! Ваш вид – настоящий разврат!
Раздетый хладнокровно ответил, обращаясь к публике и как бы игнорируя оппонента:
– Ха! Можно подумать, что он знает, что такое настоящий разврат!
Очевидно, одетому по должности знать это полагалось, потому что он, оскорбленный в лучших чувствах, яростно воскликнул:
–Как! Это я-то не знаю, что такое разврат!
Трамвай вновь качнуло, но уже от хохота пассажиров. Люди захлебывались и плакали от смеха. От солидного, по-чиновничьи уверенного в себе человека такое не каждый день услышишь.
Одетый побагровел, и на пятой станции вылетел из вагона. Раздетый буркнул ему вслед: «Это я-то не знаю, что такое разврат…»
История эта пользовалась неизменным успехом в студенческие годы, на работе, в командировках, в компаниях. Фраза «Это я-то не знаю, что такое разврат…» была паролем. И авторские права на него я не заявляла – думаю, что рассказывали ее все пассажиры того вагона.
Но вот приснился мне сон, что рассказываю я все это Михаилу Михайловичу Жванецкому у нас в садике скульптур, прямо у памятника ему же. Просыпаюсь и думаю: «Нет, все! Пора изложить в письменном виде, а то кто же мне потом поверит, что все это я своими глазами видела и слышала?».