Лиза АЗВАЛИНСКАЯ. Жёлтые тюльпаны

Нина Абрамовна с возрастом стала напоминать часы. Часы, конечно, в любой момент могут остановиться, но пока они тикают и стрелки движутся в заданном направлении, они не могут вдруг удивиться или растрогаться и отклониться от курса. Нина Абрамовна так же не признавала сюрпризов. Она продвигалась по циферблату жизни, отсчитывая отведенное ей время, и гордо не оглядывалась назад.

И до войны, и после, с мужем и без, она проживала в квартире на Пушкинской, в той стороне, что ведёт на Приморский бульвар. Дом с мраморными ступенями ветшал, не скрывая признаков увядания, словно связывал альфу с омегой её ещё длящейся жизни.

В юности немногословная Ниночка привлекала внимание не красотой. Что-то было в ней необычное, с лихвой заменявшее ей красоту. Цыганское своеволие с купеческой обстоятельностью вступали в какую-то алхимическую реакцию, позволяя ей проносить свои недостатки с достоинством королевской особы. Взглядом ей удавалось выразить то, что кто-то высказывал целой тирадой. Одним взглядом она могла похвалить, пристыдить и даже отвесить пощёчину. Как же это было давно! Время великодушно оставило всё, что не смогло отобрать. От юности у Нины Абрамовны сохранился только сложный характер и фирменный «говорящий» взгляд.

Теперь она жила с дочкой, зятем и внучкой. Зятя она недолюбливала за то, что «косит под интеллигента». Да и не только за это. На дочь смотрела со смешанным чувством любви и досады, словно в неухоженной тётке, во всём потакающей мужу, искала следы прелестной маленькой Милочки. Только внучка вызывала в ней нежность. На внучку она смотрела с надеждой, – так порой смотрят на дорогой материал, который ещё не успели испортить.

В квартире с высокими потолками она занимала комнату с выходом на балкон. Балкон на втором этаже утыкался в крону платана. По утрам знакомая ветка по-приятельски шелестела листвой. На балкон отовсюду слетались голуби. Нина Абрамовна их кормила. Голуби гадили. Нина Абрамовна безропотно убирала и, упреждая реплики зятя, сквозь зубы цедила:

– Гадят все… А эти хотя бы гадят без фальши.

Скользнув презрительным взглядом по пузырьку корвалола, она торжественно выходила из комнаты. Всегда в красивом халате, при маникюре, обходила квартиру, хозяйским взглядом всё подмечала и старалась не выказать недовольства. Хозяйством теперь занималась дочь. Нина Абрамовна в своё время была прекрасной хозяйкой и очень вкусно готовила. Дочь готовила по её рецептам, но кулинарных талантов не унаследовала. Вроде бы выбирала те же продукты, соблюдала пропорции, но вкус получался не тот, словно блюдам в её исполнении, как и ей, не хватало характера. Нина Абрамовна удерживалась от замечаний и старалась вежливо улыбаться. Она давно со всем примирилась, словно пришла пора прикрутить огонь. Всё, что в ней когда-то в полную силу кипело, теперь ещё по привычке тихо бурлило на слабом огне.

Со всем, что её окружало, она как бы сосуществовала и отдыхала душой в узком кругу самых верных и преданных. В этот круг входили платаны, голуби, памятник Пушкину на бульваре и море. Пушкина, как и прочих, она ценила за постоянство. Отправляясь на променад, она останавливалась у памятника, мысленно задавала вопрос: «А помнишь?», и всякий раз ей казалось, будто Пушкин ей откликался. Но что вспоминать? Брюзжать она не любила, а сентиментальность её характер не предусматривал.

Так проходили дни. Нина Абрамовна их проживала, не слишком радуясь радостям, но и не огорчаясь от огорчений, принимая их как лицо и изнанку одного и того же, как бы это ни называлось. Лето, осень, зима повторяли заведенный ритуал, и только один раз в году в ней что-то менялось. В этот день в середине апреля, когда наступал её день рождения, она не сдерживала себя, по опыту уже зная, что противиться бесполезно – воспоминания, как вода, всё равно найдут щель и просочатся.

И сегодня, в свой день рождения, ещё с утра она чувствовала себя на подъёме. Невольно всплывало, как после войны прислушивалась к двери, ждала возвращения с фронта мужа.

В эвакуации она оказалась с крошечной дочкой. Мыкалась, голодала и нигде не могла приткнуться. Кто знает, как бы сложилось, не встреться ей тогда Натан Львович.

Списанный с фронта после ранений, от которых он вообще не должен был выжить, Натан Львович был направлен в тыл возглавлять предприятие. Он был совсем молодым, все его называли просто Натанчиком. С огненно-рыжей гривой и пламенным взглядом местечкового большевицкого вожака он кипел неуёмной энергией и заражал окружающих своим клокочущим энтузиазмом. Хромой на левую ногу, перебитый и изувеченный он везде успевал, всех поддерживал и как мог помогал. Ниночка напоминала ему его жену Малку, и у него была дочка примерно возраста Милочки. Если бы не Натанчик, признавалась она себе, они бы, наверное, не выжили.

Из эвакуации возвратились в квартиру на Пушкинской. Ниночка готовилась встретить мужа, услышала долгожданный стук, распахнула дверь и обомлела… На пороге стоял Натанчик. В первый момент она его не узнала. Растерянный и поникший, он казался собственной тенью. Он ещё не успел ничего сказать, как она уже всё поняла: в живых у него никого не осталось и идти ему больше некуда. Ещё каких-то пару секунд она молча разглядывала его. От того Натанчика, с которым она распрощалась, ничего не осталось. Лишь в глазах, затуманенных скорбью, наперекор всему пробивалась наружу недобитая жажда жить.

Милочка радостно вскрикнула, обхватила его за шею, осыпала поцелуями.

Муж вернулся где-то месяц спустя. С руками-ногами, целый и невредимый, как будто война обошла его стороной. И никто бы не смог догадаться, что его шарахнуло изнутри. Снаружи он оставался прежним – уверенным и спокойным, но внутри словно что-то замкнуло, сломалось, разучилось различать в жизни краски.

Михал Михалыч вопросительно посмотрел на Натанчинка.

– Я тебе потом всё объясню. Он останется с нами.

Михал Михалыч пожал плечами и согласился.

За Натанчиком закрепили комнату, в которой он по приезде обосновался. Милочка поначалу путалась, кого называть из них папой. Михал Михалыч вернулся на службу. Ему суждено было занимать солидные должности. Высокий, серьёзный, с начальственной внешностью, он соответствовал образу «строгий, но справедливый». Иногда он казался слегка заторможенным, иногда чересчур озабоченным. Но образ это не нарушало. Говорил он медленно, с расстановкой, словно нёс ответственность за каждое слово. Со стороны это выглядело авторитетностью и вызывало к нему ещё большее уважение.

Натанчик прижился под видом дальнего родственника, чередуя по надобности обязанности дворецкого, гувернёра и помощника по хозяйству. Он носил кошёлки с Привоза, рассказывал Милочке сказки, позже учил с ней уроки и водил в музыкальную школу.

Жизнь постепенно налаживалась. Тогда вспомнили лозунг «Воздух, солнце и вода – наши лучшие друзья» и стали подыскивать дачу. Смотрели в Аркадии, на Фонтане. Тут подвернулась одна на 16-й станции, прямо у моря. С улицы пару ступенек наверх, а там по дорожке к калитке. Имелось несколько комнат, кухня, веранда. Рядом с верандой зацветала ветвистая старая вишня. Весенние ароматы сливались с запахом моря. Апрель уже подходил к середине. После осмотра повернули назад, на дорожке остановились.

Баба Катя выглянула через забор посмотреть, каких ей бог посылает соседей. Увидела странную троицу и что-то заставило её задержаться. Она с любопытством разглядывала этот человеческий треугольник. Один представительный в костюме, с портфелем. Другой невысокий рыжий, вертлявый. И дамочка между ними. Ещё молодая, важная, сразу видно, с характером. Баба Катя была женой рыбака. За долгую жизнь она столько перевидала рыбы, что сразу определила, кто здесь – мужчина, а кто – манекен.

Тут дамочка глянула в сторону, где игривый солнечный луч высвечивал кучку жёлтых тюльпанов. Тонкие, на высоких стеблях, они с лаконичным изяществом тянули вверх свои стрелы, словно стояли на страже неожиданно им привалившего счастья. Перехватив её взгляд, рыжий с дамочкой быстро переглянулись, как если бы перекинулись фразой на каком-то понятном им одним языке и… «Покупаем», – объявила Нина Абрамовна.

С мая дача превращалась в имение, а Нина Абрамовна становилась помещицей, которая твёрдой рукой управляла хозяйством. Всё у неё сверкало, ко времени расцветало и старалось порадовать урожаем. Нина Абрамовна отвечала закрутками, вареньями и наливками, а из кухни струились запахи, от которых даже у мёртвого разыгрался бы аппетит. Натанчик чистил картошку, подготавливал лук и морковку. Всё это шкворчало, варилось, тушилось. Нина Абрамовна наклонялась к кастрюле, ложкой снимала пробу, а Натанчик следил за ней обожающим взглядом.

Старая вишня в июле плодоносила, как мать-героиня. «А не замутить ли сегодня вареники с вишней?» Натанчик ловил её взгляд и с готовностью соглашался. Нина Абрамовна принималась за тесто, Натанчик из вишен выщелкивал косточки. К обеду вареники из тончайшего теста утопали в сиропе, и начинался вишнёвый разврат.

Сытый Михал Михалыч благодарно шептал: «Нинуся…», – на этом его мысль обрывалась, и он замолкал.

Иногда на веранде играли в карты. Коротали свободное время партией в «дурака». Натанчик нарочно слегка мухлевал, Нина Абрамовна деланно хмурилась. Карты мешали и снова сдавали. Натанчик старался подсунуть ей козырь, лукаво прищуривал глаз, что-то шептал на ушко, и Нина Абрамовна расплывалась в улыбке.

Вечерами спускались к морю. Эти вечерние выходы негласно проводили черту под прожитым днём. Мимо будки с мороженым, мимо клумбы с петунией и ночным табаком, от которого в воздухе плыли пряные нотки, Нина Абрамовна шла в крепдешиновом платье, рядом Михал Михалыч в парусиновых брюках и сбоку принаряженный Натанчик. Издали море едва шевелилось, как будто оно уснуло и ровно дышало во сне. В сумерках проступали звезды. Откуда-то веяло чем-то библейским. И в душе словно всё обнулялось, всё ненужное забывалось, оставалось только то, что нельзя забыть. А внизу на песок набегали волны, еле слышно что-то шептали. Волна сменялась волной, и то, что одна не успела, подхватывала другая… В их шёпоте доносилось, что всему есть начало и всему приходит конец. Должно быть, волнам казалось, что все вокруг это слышат. Но Нина Абрамовна не расслышала…

Только позже она обратила внимание, что Натанчик ведёт себя странно. То смущённо вздыхает, то отводит глаза. «Что-то он стал слишком хозяйственным», – удивлялась Нина Абрамовна. То «нужно за хлебом», то «подкупить овощей». А утром хватает бидончик и поспешно уходит на станцию за молоком.

Станцией называли конечную остановку трамвая, который из города шёл на Фонтан. Здесь же поблизости находилось всё, что нужно для дачной жизни: аптека, несколько лавок, промтоварный и продовольственный магазин. На углу стояла пельменная, а чуть дальше в сторону – дачный базарчик.

Поначалу Нина Абрамовна этим странностям не придавала значения, но очень трудно что-то не замечать, если ты всё замечаешь. И решила она однажды за ним проследить. Выждала минут двадцать и отправилась следом. Дошла до пельменной, повернула к базарчику. Уже на подходе издали увидела очередь. И тут всё открылось. Дородная молодая молочница в белом переднике половником наполняла бидончики, а рядом крутился Натанчик. Заглядывал ей в глаза, пританцовывал, увлечённо что-то рассказывал. Даже прихрамывал как-то по-молодецки. Нина Абрамовна застыла на месте и, совладав с собой, повернула назад. Натанчик вернулся как ни в чём не бывало. Даже виду не подал. Нина Абрамовна объясняться не стала. Только прожгла его взглядом и чеканя каждое слово, произнесла:

– Всё. Уходи. Мы с тобой давно уже квиты.

Натанчик вздохнул, словно заранее подготовился, и потупив глаза, виновато сказал:

– Ниночка, ты пойми… я же не просто так. Я ведь хочу жениться. А Маруся хорошая, добрая. У неё свой домик тут рядом, на Амундсена. Но мы же останемся…

– Нет! – отрезала Нина Абрамовна.

– А как же Милочка? Она же мне как родная дочка!

– Надоишь своих, – бросила Нина Абрамовна и, отвернувшись, поставила точку.

Больше она о нём ничего не хотела знать. Говорили, что он не раз слонялся у школы, высматривал Милочку. Михал Михалыч спокойно угас, словно к этому шёл ещё с того дня, как вернулся с фронта. Дачу продали из-за зятя. Приехал в Одессу, женился на Милочке и увёз. А что ей делать одной на даче? Позже, когда появилась внучка, вернулись, поселились в квартире на Пушкинской.

До полудня Нина Абрамовна держалась наподобие чайника, который только недавно поставили на огонь. Вода ещё не кипит, но время идёт. И в конце концов наступает момент, когда на поверхности появляются пузырьки. Так и в душе у Нины Абрамовны с течением времени начиналась неразбериха. Она не могла найти себе места, словно чего-то ждала, и не хотела в этом себе признаться. Она старалась не думать, отвлекала себя какими-то мелочами, но волнение нарастало, и она сама не могла понять: волнуется ли от того, что ждёт или боится, что ждёт напрасно?

Она твердила себе, что всё это глупости. Чего волноваться? Всё ведь заранее известно: сначала из школы примчится внучка, позже вернутся с работы дочка и зять. В кухне она обнаружила следы от коржей. Вот дочка втайне торт испекла, готовит сюрприз. Вечером все сойдутся, сядут за стол. Пожелают, поздравят, преподнесут… Чего же тут волноваться?

Так о чём-то задумавшись, Нина Абрамовна пропустила момент, не расслышала, как скрипнула дверь, не заметила, как влетела в комнату внучка с букетиком жёлтых тюльпанов.

– Ба, смотри, это тебе! Там внизу передали…

У Нины Абрамовны отлегло на душе. Она на мгновенье помолодела. Поискала глазами самую лучшую вазу и подумала: «Значит, ещё живой».