Владислав КИТИК. К себе прислушаюсь: жива. Жизнь и творчество Ирины Василенко

В судьбах многих поэтов есть одна общая биографическая особенность: их начинают ценить, а то и вообще узнают о них после того, когда они покидают земное пристанище. Они уходят, не всегда успев попрощаться, не сумев стереть слезу с лица друга. Уходят, кто – в одиночество чужого края, кто замирает на больничной койке. Уходят в молчаливой безвестности, не став за жизнь крупными землевладельцами, головоломными изобретателями, законодателями мод и уж тем более народными трибунами.
Что, казалось бы, дальше: холод? Пустота? Нет! Вспоминать о них, а потом – и помнить побуждает их завещание миру – стихи. Например… «О неведомой птице», которые оставила нам Ирина Василенко.

… Она уходила, она улетала.
По краешку ночи, по острому срезу.
То душу, то время, смеясь, убивала.
Забыта навеки. Нужна до зарезу.

 

Словно во искупление своей забывчивости, аналитики начинают делить стихи на актуальные и не созвучные времени, на доступные и сложные. Но у них свой ритм и алгоритм, своя ментальность. И – никакой нужды в отведении места на классификационной полке. Их нужно принимать или… Лучше просто вслушаться в слова Ирины:

Дал вот Всевышний душу (не дал – ума).
Будьте чуть милосерднее… я заплачу –
Звонкой монетой из горьких (ненужных) слов,
Смехом, что так рифмуется с горстью слёз,
Зёрнами кофе, улыбкой, венцом шутов,
И королевской прихотью – жить без грёз… –

С поэтами такое случается редко, но Ирину Василенко все любили. И даже оспаривали право на большее приязненное внимание к ней. Я в этом ряду оказался последним. Мы были отдалённо знакомы, часто встречались возле редакции в Ильичёвске во дворе её дома. Но она проходила мимо, почти задевая меня рукавом и при этом не замечая. Смотрела куда-то в даль небесную сквозь толстые линзы очков. Потом выяснилось, что никакая она не воображала, у неё просто было плохое зрение. Физическое зрение. А её поэтическое видение сформировалось давным-давно.
Я и не подозревал, что Ирина автор сборников стихов «Кофейные зёрна» (2008), «Ты прикидывалась птицей Матерлинка» (2016). Её хорошо знали по публикациям в коллективных сборниках и альманахах. В 2009 году она стала обладателем специального диплома международной литературной премии «Золотое перо Руси», была победителем международного фестиваля «Славянские традиции» в номинации «Стихи о любви» (Крым, 2011). Была финалистом конкурса одного стихотворения им. Риммы Казаковой (2011, Одесса). Много сделала как инициатор и создатель арт-фестиваля «Провинция у моря».
Но в небольшом городке под Одессой, куда она переехала ещё в школьные годы, этот секрет был недолгим.
Мне нравилось её обаяние, подчёркнутое природной скромностью и непринуждённой вежливостью. И то, что всё в ней выдавало не столько уроженку Ленинграда, сколько петербурженку, впитавшую культуру северной столицы. Ирина привезла в Одессу, кроме небольшого жизненного скарба, изысканность манер, которая перешла к ней от бабушки, бывшей воспитанницы Института благородных девиц. Умение быть проникновенно внимательной к людям, унаследованное от отца, служившего дипломатом.
Здесь и соединились в ней характеры Пальмиры Северной и Южной. Но с её поэтическим видением Одесса открылась для неё не только уголком, где умеют шутить и пропускать неудачи, как морской песок, между пальцев, но и – городом лирическим, чутким к слову, городом, где умеют любить. Этим Василенко и заявила о себе:

 

вяжи, вяжи из нежности узлы.
нанизывай, как бисер, чьё-то слово
и амадей откликнется смычково:
здесь невозможно выжить без любви…

 

Судя по стихам, Ирина и в жизни избежала двойственности, тем более раздвоения и противоречий. Её мировосприятие отличает цельность, ёмко вмещавшую и динамику бытия, и приверженность к величавой обстоятельности классики во всех её аспектах.
– Я не знаю, как словами передать магию этого места. Старая лодка. Рыбацкие снасти. Галька под ногами. Наверно, секрет в том, что здесь есть он – Сальвадор. Мечтатель, выдумщик, капризный ребёнок, надменный сноб, – писала Ирина о великом художнике.
Или о замечательном дирижёре:
– Ах! Люблю невероятно! Ближе к финалу – вообще восторг. Спиваков – тот музыкант, благодаря которому можно на всю жизнь полюбить классику.
Конечно, это органично сочеталось с её тяготением к основополагающим канонам русского стиха с глубиной его искренности, доверительностью и почитанием лучших его представителей:

 

Мечтать о чём-то полусонно,
Шептать нелепые слова,
И верить сердцу, внесезонно
Поверив в близость волшебства.
И пусть шлагбаумы чернеют –
Не гаснет свет…свеча горит.
«И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд…»

 

Её цельность основана на одновременном переживании очевидности и того, что проступает между строк. Отсюда близость её лирического двойника к оригиналу. Поэтому Ирина Василенко обходилась в творчестве без мозгового штурма и форсажа воображения. В её стихах бьётся пульс человека, находящегося в необъятной сложно-трагической и противоречивой жизни. И – находящего себя в осознании поэтической реальности, именуемой собственный голос:

 

матрица серых дней больше не будет лета
счастье такой пустяк но затерялось где-то
вечер достал дождём только не надо плакать
пей с бергамотом чай в рифмы упрятав слякоть
этот минор и сплин просто прогноз погоды
слышишь дыши дыши ты из другой породы
где-то внутри тебя тихо играет флейта
…дворник смешной чудак пьёт и читает Фрейда

Она ушла из жизни 6 января, в православный Сочельник. Её восприятие жизни было обострено болями от онко. Обострено, но не угнетено. Когда казалось, что мучение никогда не кончится, она отказывалась обременять стихотворное слово своей роковой бедой. Только иногда проскальзывают лёгкие штрихи неизбежности:

………………………
а у тебя цветёт жасмин,
и в голове гуляет ветер,
и рыжесть – лучший витамин,
когда вокруг всё в чёрном цвете.

К себе прислушайся: жива?
Пусть всё вокруг летит, искрится!
…Под каблучком хрустят слова,
и лето в дверь уже стучится…

 

Будучи признанной, Ирина аттестовала себя как самоедку, которая «редко бывает довольна собой». Но ей не присущи резкие высказывания. Как лирик Ирина избегала императивов. Если у нее и появляется повелительное наклонение, оно выглядит в качестве собирательного обращения, как к своим единомышленникам, так и к себе, стремящейся к совершенству. Словно она ставит себе уровень, к которому должна подтянуться. И каждый раз – более высокий, более тонкий, потому что границы верхнего предела нет.
Это проявляется у Василенко в сомнениях внутреннего диалога: «Вдох не в такт? жизнь не в слог?» И она отвечает себе:

<…> Не беда,
не хандри. Перемелется всё, потеплеет когда-то…
Утечёт как песок, как сквозь пальцы вода
Эта скверная боль, что в ладони зажата.

Попытайся хранить, и беречь, и любить,
И стирая прошедшего швы и помарки,
Научиться попробуй читать и ценить
Между сказанных слов – золотые ремарки…

Последние моменты общения с ней были трогательны, печальны и неожиданны: она перед операцией попросила мой сборник стихов. Говорят, читала их в больнице. Больше с ней увидеться не пришлось. Осталось только тепло, которое она излучала.

 

СТИХИ ИРИНЫ ВАСИЛЕНКО

* * *
это воздуха нет и закончились рваные дни
заупрямилось время и стрелки стоят на зеро
уходя промолчи никого ни за что не вини
собирай тишину и слова превращай в серебро
видно эту печаль не укрыть от назойливых глаз
будто рвётся наружу расходится тоненький шов
и летят в пустоту под усталый обветренный джаз
уносимые ветром страницы никчёмных стихов
глухоту недосказанных фраз и оборванных слов
отпускаешь с ладони как бабочку в сонный полёт
развевается плащ прокуратора вечер багров
ты сидишь у окна мимо время неслышно течёт

 

СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА
            (реквием по надежде)

Осенние листья летят вместо писем в Макондо.
Сто лет одиночества. В двери лишь ветер стучится.
Наивная память о прошлом твердит сумасбродно,
Но ты понимаешь: уже ничего не случится.

Уже ничего, ничего, ничего не поможет:
Ни в книге закладка на самой любимой странице,
Ни капли дождя, что ознобом ударят по коже,
Ни чьи-то шаги по скрипящей от мук половице.

И будет свеча догорать в одиночестве тусклом,
Ты в зеркало бросишь усталое тихое «prosit!»,
Свернётся калачиком, выгорит прошлое углем,
А та, что любила, стихи свои (в небо) забросит.

 

НЕ СКАЗКИ

Верить – это просто и легко.
(стёклышки иллюзий разбросаешь)
Строчки попадают в «молоко»,
Даже если в небо отпускаешь.
Герда, Беатриче, Ла, Марго –
Город твой навечно замурован.
Пусто там, где пунктик «итого»,
Холод со строкою зарифмован.
Призрачны мечты и миражи.
Сказки с хеппи эндом – на бумаге.
Ты – птенец над пропастью во ржи,
Вечность тихо плачет в полушаге.

 

ОНА ПРИТВОРЯЛАСЬ НЕВЕДОМОЙ ПТИЦЕЙ…

«Ты прикидывалась птицей Метерлинка…»
(черновики)
Она притворялась неведомой птицей,
Лгала, что по встречной летит до упора,
Слыла королевой, была баловницей,
Несла свою ношу и множество вздора.
Сжигала себя и чужие страницы,
Ловила секунды и брошенный камень.
Ей кто-то упорно твердил про границы,
Навязывал догмы и затхлый регламент.
Она собирала осколки и рифмы,
Хранила себя и сожжённую память.
Меняла е-мейлы, иконы и ники,
Мечтала от счастья внезапно растаять.
… Она уходила, она улетала.
По краешку ночи, по острому срезу.
То душу, то время, смеясь, убивала.
Забыта навеки. Нужна до зарезу.

 

AMADEUS, etc

… не плачь, не плачь… слова взрывают день,
как вспоротая вена, ранит слово.
ты улыбнёшься (мудро… бестолково…),
легко шагнёшь на новую ступень.

лети, лети – летально крылья жечь.
пока часы двенадцать не пробили,
такая жесть! – забыть глухие штили,
такое счастье! – слышать чью-то речь.

тебе приснится кроличья нора,
песчаные карьеры генералов,
и msk в сумятице вокзалов,
и хмурый Питер пулей у виска.

вяжи, вяжи из нежности узлы.
нанизывай, как бисер, чьё-то слово.
и амадей откликнется смычково:
здесь невозможно выжить без любви…

 

ПРЕДЧУВСТВИЕ ЛЕТА

Всё не ложатся строки в такт,
всё не кончается суббота,
сама с собой заключишь пакт
о том, что твой конёк – свобода,
и будет горе – не беда,
(а только горькое лекарство),
всё трын-трава, белиберда,
а у тебя – сирени царство,
а у тебя цветёт жасмин,
и в голове гуляет ветер,
и рыжесть – лучший витамин,
когда вокруг всё в чёрном цвете.

К себе прислушайся: жива?
Пусть всё вокруг летит, искрится!
…Под каблучком хрустят слова,
и лето в дверь уже стучится…

 

ДОЖДЬ КАК ПОВОД

люблю, чтобы тяжёлые капли бились в оконную раму,
и из этого биения вырастала музыка.
она всегда чуть грустная и тревожная,
как мои мысли,
застрявшие в прошлом,
как мои воспоминания,
упорно прорывающиеся в настоящее.
когда идёт дождь –
я становлюсь пугающе беззащитной и уязвимой.

ты, наверно, чувствуешь это,
отключаешь тормоза –
и переворачиваешь мой тихий мир.

Боже, сделай так, чтобы этот дождь прекратился,
разве ты не видишь, что перемешались капли и слёзы,
мартини и лёд, слова и мысли,
и я до хруста сжимаю пальцы,
чтобы не выронить нежность,
прикрывая улыбающимся смайликом
что-то невыносимо режущее.

 

НАУЧИТЬСЯ БЫ ЖИТЬ

«Живи мгновением, ибо это и есть жизнь»
С.

Научиться бы жить лишь сегодняшним днём,
Без вчерашних обид и заученных истин.
Вышивая мгновенья золочёным шитьём,
Заполнять свои дни только светом лучистым.

Научиться бы не замечать подлецов,
Верить в то, что согрет этот мир состраданьем.
Говорить на излюбленном из языков –
Том, в котором рифмуется всё с пониманьем.

Научиться молчать о любви и тоске,
Позабыть про нелепость разлук, расставаний…
Научиться собой быть и в каждом штрихе
Принимать всё, как есть – без потерь и роптаний.

Обучи нас, Всевышний, науке наук –
Не валяться в грязи, не кичиться, что чистый…
Подари нам тепло чьих-то преданных рук…
Разреши просто Быть – без наград и амнистий.

 

ОСЕННЕЕ

Ты так любила осенний сумрак,
ковёр из листьев и тёплый плед.
Но эта осень скупа на счастье,
и щедро дарит лишь список бед.
Рефреном тусклым звенит: «теряю» –
ключи от дома, друзей и сон.
Здесь всё так хрупко, и так привычно
у драмы этой бесслёзен фон.

Закрыты двери – не достучаться,
засов невидим, и стражи нет.
Не верь, не бойся, не жди ответа –
держи осанку, храни свой свет.

Волшебных красок ещё в запасе
немало скрыто меж будней дней.
За новой дверью живёт удача,
и каждый шаг – как дорога к ней.
Пусть в прошлом тает всё то, что болью,
тоской сжимало, мешало жить…

Есть тихий город. Стихи и книги.
Всё то, чего нас нельзя лишить.

В судьбах многих поэтов есть одна общая биографическая особенность: их начинают ценить, а то и вообще узнают о них после того, когда они покидают земное пристанище. Они уходят, не всегда успев попрощаться, не сумев стереть слезу с лица друга. Уходят, кто – в одиночество чужого края, кто замирает на больничной койке. Уходят в молчаливой безвестности, не став за жизнь крупными землевладельцами, головоломными изобретателями, законодателями мод и уж тем более народными трибунами.
Что, казалось бы, дальше: холод? Пустота? Нет! Вспоминать о них, а потом – и помнить побуждает их завещание миру – стихи. Например… «О неведомой птице», которые оставила нам Ирина Василенко.

… Она уходила, она улетала.
По краешку ночи, по острому срезу.
То душу, то время, смеясь, убивала.
Забыта навеки. Нужна до зарезу.

 

Словно во искупление своей забывчивости, аналитики начинают делить стихи на актуальные и не созвучные времени, на доступные и сложные. Но у них свой ритм и алгоритм, своя ментальность. И – никакой нужды в отведении места на классификационной полке. Их нужно принимать или… Лучше просто вслушаться в слова Ирины:

Дал вот Всевышний душу (не дал – ума).
Будьте чуть милосерднее… я заплачу –
Звонкой монетой из горьких (ненужных) слов,
Смехом, что так рифмуется с горстью слёз,
Зёрнами кофе, улыбкой, венцом шутов,
И королевской прихотью – жить без грёз… –

С поэтами такое случается редко, но Ирину Василенко все любили. И даже оспаривали право на большее приязненное внимание к ней. Я в этом ряду оказался последним. Мы были отдалённо знакомы, часто встречались возле редакции в Ильичёвске во дворе её дома. Но она проходила мимо, почти задевая меня рукавом и при этом не замечая. Смотрела куда-то в даль небесную сквозь толстые линзы очков. Потом выяснилось, что никакая она не воображала, у неё просто было плохое зрение. Физическое зрение. А её поэтическое видение сформировалось давным-давно.
Я и не подозревал, что Ирина автор сборников стихов «Кофейные зёрна» (2008), «Ты прикидывалась птицей Матерлинка» (2016). Её хорошо знали по публикациям в коллективных сборниках и альманахах. В 2009 году она стала обладателем специального диплома международной литературной премии «Золотое перо Руси», была победителем международного фестиваля «Славянские традиции» в номинации «Стихи о любви» (Крым, 2011). Была финалистом конкурса одного стихотворения им. Риммы Казаковой (2011, Одесса). Много сделала как инициатор и создатель арт-фестиваля «Провинция у моря».
Но в небольшом городке под Одессой, куда она переехала ещё в школьные годы, этот секрет был недолгим.
Мне нравилось её обаяние, подчёркнутое природной скромностью и непринуждённой вежливостью. И то, что всё в ней выдавало не столько уроженку Ленинграда, сколько петербурженку, впитавшую культуру северной столицы. Ирина привезла в Одессу, кроме небольшого жизненного скарба, изысканность манер, которая перешла к ней от бабушки, бывшей воспитанницы Института благородных девиц. Умение быть проникновенно внимательной к людям, унаследованное от отца, служившего дипломатом.
Здесь и соединились в ней характеры Пальмиры Северной и Южной. Но с её поэтическим видением Одесса открылась для неё не только уголком, где умеют шутить и пропускать неудачи, как морской песок, между пальцев, но и – городом лирическим, чутким к слову, городом, где умеют любить. Этим Василенко и заявила о себе:

 

вяжи, вяжи из нежности узлы.
нанизывай, как бисер, чьё-то слово
и амадей откликнется смычково:
здесь невозможно выжить без любви…

 

Судя по стихам, Ирина и в жизни избежала двойственности, тем более раздвоения и противоречий. Её мировосприятие отличает цельность, ёмко вмещавшую и динамику бытия, и приверженность к величавой обстоятельности классики во всех её аспектах.
– Я не знаю, как словами передать магию этого места. Старая лодка. Рыбацкие снасти. Галька под ногами. Наверно, секрет в том, что здесь есть он – Сальвадор. Мечтатель, выдумщик, капризный ребёнок, надменный сноб, – писала Ирина о великом художнике.
Или о замечательном дирижёре:
– Ах! Люблю невероятно! Ближе к финалу – вообще восторг. Спиваков – тот музыкант, благодаря которому можно на всю жизнь полюбить классику.
Конечно, это органично сочеталось с её тяготением к основополагающим канонам русского стиха с глубиной его искренности, доверительностью и почитанием лучших его представителей:

 

Мечтать о чём-то полусонно,
Шептать нелепые слова,
И верить сердцу, внесезонно
Поверив в близость волшебства.
И пусть шлагбаумы чернеют –
Не гаснет свет…свеча горит.
«И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд…»

 

Её цельность основана на одновременном переживании очевидности и того, что проступает между строк. Отсюда близость её лирического двойника к оригиналу. Поэтому Ирина Василенко обходилась в творчестве без мозгового штурма и форсажа воображения. В её стихах бьётся пульс человека, находящегося в необъятной сложно-трагической и противоречивой жизни. И – находящего себя в осознании поэтической реальности, именуемой собственный голос:

 

матрица серых дней больше не будет лета
счастье такой пустяк но затерялось где-то
вечер достал дождём только не надо плакать
пей с бергамотом чай в рифмы упрятав слякоть
этот минор и сплин просто прогноз погоды
слышишь дыши дыши ты из другой породы
где-то внутри тебя тихо играет флейта
…дворник смешной чудак пьёт и читает Фрейда

Она ушла из жизни 6 января, в православный Сочельник. Её восприятие жизни было обострено болями от онко. Обострено, но не угнетено. Когда казалось, что мучение никогда не кончится, она отказывалась обременять стихотворное слово своей роковой бедой. Только иногда проскальзывают лёгкие штрихи неизбежности:

………………………
а у тебя цветёт жасмин,
и в голове гуляет ветер,
и рыжесть – лучший витамин,
когда вокруг всё в чёрном цвете.

К себе прислушайся: жива?
Пусть всё вокруг летит, искрится!
…Под каблучком хрустят слова,
и лето в дверь уже стучится…

 

Будучи признанной, Ирина аттестовала себя как самоедку, которая «редко бывает довольна собой». Но ей не присущи резкие высказывания. Как лирик Ирина избегала императивов. Если у нее и появляется повелительное наклонение, оно выглядит в качестве собирательного обращения, как к своим единомышленникам, так и к себе, стремящейся к совершенству. Словно она ставит себе уровень, к которому должна подтянуться. И каждый раз – более высокий, более тонкий, потому что границы верхнего предела нет.
Это проявляется у Василенко в сомнениях внутреннего диалога: «Вдох не в такт? жизнь не в слог?» И она отвечает себе:

<…> Не беда,
не хандри. Перемелется всё, потеплеет когда-то…
Утечёт как песок, как сквозь пальцы вода
Эта скверная боль, что в ладони зажата.

Попытайся хранить, и беречь, и любить,
И стирая прошедшего швы и помарки,
Научиться попробуй читать и ценить
Между сказанных слов – золотые ремарки…

Последние моменты общения с ней были трогательны, печальны и неожиданны: она перед операцией попросила мой сборник стихов. Говорят, читала их в больнице. Больше с ней увидеться не пришлось. Осталось только тепло, которое она излучала.

 

СТИХИ ИРИНЫ ВАСИЛЕНКО

* * *
это воздуха нет и закончились рваные дни
заупрямилось время и стрелки стоят на зеро
уходя промолчи никого ни за что не вини
собирай тишину и слова превращай в серебро
видно эту печаль не укрыть от назойливых глаз
будто рвётся наружу расходится тоненький шов
и летят в пустоту под усталый обветренный джаз
уносимые ветром страницы никчёмных стихов
глухоту недосказанных фраз и оборванных слов
отпускаешь с ладони как бабочку в сонный полёт
развевается плащ прокуратора вечер багров
ты сидишь у окна мимо время неслышно течёт

 

СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА
            (реквием по надежде)

Осенние листья летят вместо писем в Макондо.
Сто лет одиночества. В двери лишь ветер стучится.
Наивная память о прошлом твердит сумасбродно,
Но ты понимаешь: уже ничего не случится.

Уже ничего, ничего, ничего не поможет:
Ни в книге закладка на самой любимой странице,
Ни капли дождя, что ознобом ударят по коже,
Ни чьи-то шаги по скрипящей от мук половице.

И будет свеча догорать в одиночестве тусклом,
Ты в зеркало бросишь усталое тихое «prosit!»,
Свернётся калачиком, выгорит прошлое углем,
А та, что любила, стихи свои (в небо) забросит.

 

НЕ СКАЗКИ

Верить – это просто и легко.
(стёклышки иллюзий разбросаешь)
Строчки попадают в «молоко»,
Даже если в небо отпускаешь.
Герда, Беатриче, Ла, Марго –
Город твой навечно замурован.
Пусто там, где пунктик «итого»,
Холод со строкою зарифмован.
Призрачны мечты и миражи.
Сказки с хеппи эндом – на бумаге.
Ты – птенец над пропастью во ржи,
Вечность тихо плачет в полушаге.

 

ОНА ПРИТВОРЯЛАСЬ НЕВЕДОМОЙ ПТИЦЕЙ…

«Ты прикидывалась птицей Метерлинка…»
(черновики)
Она притворялась неведомой птицей,
Лгала, что по встречной летит до упора,
Слыла королевой, была баловницей,
Несла свою ношу и множество вздора.
Сжигала себя и чужие страницы,
Ловила секунды и брошенный камень.
Ей кто-то упорно твердил про границы,
Навязывал догмы и затхлый регламент.
Она собирала осколки и рифмы,
Хранила себя и сожжённую память.
Меняла е-мейлы, иконы и ники,
Мечтала от счастья внезапно растаять.
… Она уходила, она улетала.
По краешку ночи, по острому срезу.
То душу, то время, смеясь, убивала.
Забыта навеки. Нужна до зарезу.

 

AMADEUS, etc

… не плачь, не плачь… слова взрывают день,
как вспоротая вена, ранит слово.
ты улыбнёшься (мудро… бестолково…),
легко шагнёшь на новую ступень.

лети, лети – летально крылья жечь.
пока часы двенадцать не пробили,
такая жесть! – забыть глухие штили,
такое счастье! – слышать чью-то речь.

тебе приснится кроличья нора,
песчаные карьеры генералов,
и msk в сумятице вокзалов,
и хмурый Питер пулей у виска.

вяжи, вяжи из нежности узлы.
нанизывай, как бисер, чьё-то слово.
и амадей откликнется смычково:
здесь невозможно выжить без любви…

 

ПРЕДЧУВСТВИЕ ЛЕТА

Всё не ложатся строки в такт,
всё не кончается суббота,
сама с собой заключишь пакт
о том, что твой конёк – свобода,
и будет горе – не беда,
(а только горькое лекарство),
всё трын-трава, белиберда,
а у тебя – сирени царство,
а у тебя цветёт жасмин,
и в голове гуляет ветер,
и рыжесть – лучший витамин,
когда вокруг всё в чёрном цвете.

К себе прислушайся: жива?
Пусть всё вокруг летит, искрится!
…Под каблучком хрустят слова,
и лето в дверь уже стучится…

 

ДОЖДЬ КАК ПОВОД

люблю, чтобы тяжёлые капли бились в оконную раму,
и из этого биения вырастала музыка.
она всегда чуть грустная и тревожная,
как мои мысли,
застрявшие в прошлом,
как мои воспоминания,
упорно прорывающиеся в настоящее.
когда идёт дождь –
я становлюсь пугающе беззащитной и уязвимой.

ты, наверно, чувствуешь это,
отключаешь тормоза –
и переворачиваешь мой тихий мир.

Боже, сделай так, чтобы этот дождь прекратился,
разве ты не видишь, что перемешались капли и слёзы,
мартини и лёд, слова и мысли,
и я до хруста сжимаю пальцы,
чтобы не выронить нежность,
прикрывая улыбающимся смайликом
что-то невыносимо режущее.

 

НАУЧИТЬСЯ БЫ ЖИТЬ

«Живи мгновением, ибо это и есть жизнь»
С.

Научиться бы жить лишь сегодняшним днём,
Без вчерашних обид и заученных истин.
Вышивая мгновенья золочёным шитьём,
Заполнять свои дни только светом лучистым.

Научиться бы не замечать подлецов,
Верить в то, что согрет этот мир состраданьем.
Говорить на излюбленном из языков –
Том, в котором рифмуется всё с пониманьем.

Научиться молчать о любви и тоске,
Позабыть про нелепость разлук, расставаний…
Научиться собой быть и в каждом штрихе
Принимать всё, как есть – без потерь и роптаний.

Обучи нас, Всевышний, науке наук –
Не валяться в грязи, не кичиться, что чистый…
Подари нам тепло чьих-то преданных рук…
Разреши просто Быть – без наград и амнистий.

 

ОСЕННЕЕ

Ты так любила осенний сумрак,
ковёр из листьев и тёплый плед.
Но эта осень скупа на счастье,
и щедро дарит лишь список бед.
Рефреном тусклым звенит: «теряю» –
ключи от дома, друзей и сон.
Здесь всё так хрупко, и так привычно
у драмы этой бесслёзен фон.

Закрыты двери – не достучаться,
засов невидим, и стражи нет.
Не верь, не бойся, не жди ответа –
держи осанку, храни свой свет.

Волшебных красок ещё в запасе
немало скрыто меж будней дней.
За новой дверью живёт удача,
и каждый шаг – как дорога к ней.
Пусть в прошлом тает всё то, что болью,
тоской сжимало, мешало жить…

Есть тихий город. Стихи и книги.
Всё то, чего нас нельзя лишить.