Елена СЕВРЮГИНА. Черепаха на поводке. О книге Нины Баландиной «Парашютик жизни»

Новую книгу Нины Баландиной можно назвать показательной во всех смыслах этого слова. Здесь представлен широкий диапазон возможностей поэтессы – лучшие, самые яркие грани ее творчества. Кажется, автору подвластны все стихотворные формы – от силлабо-тоники до верлибра. Но в сборнике есть еще и проза – точнее, балансирующие на стыке разных жанров короткие рассказы. Их вполне можно назвать визитной карточкой Нины, фактически создавшей новый жанр – прозопоэзия, или поэзопроза.

Так что слово «показательная» можно понимать и в буквальном смысле – такую книгу не стыдно показать ни журналам, ни издателям, ни рецензентам.  В композиции тоже преобладает наглядность: ее трехчастность вполне объяснима. Первый раздел традиционен, он отчасти повторяет темы предыдущих сборников, второй состоит из прозаических миниатюр, а третий, самый яркий и самый новаторский, радует и формой, и содержанием. Читатель «ходит» по этим разделам, как по музейным залам, и в каждом находит что-то свое, особенное.

Но начнем по порядку – с первого «зала».  Это своего рода исповедальня, в которой автор делится самым важным и сокровенным. Тема памяти, родных людей и родного дома, неразрывной связи с прошлым организует первый раздел, наполняя его сквозными образами-символами. И главный из них – родное Верховажье. В поэзии Нины это уже не реальное географическое место, а скорее мифологический Эдем – место духовной силы, где царствует вечное лето и неизменно молодыми остаются близкие люди:

 

И голос ваш, и оканье, и поступь –
Всё помню и за тридевять земель.
А здесь и дождь нелово,– по-московски,
За спины прячась зданий и людей,
Лишь нежится в листве полупрозрачной –
Поскольку осень, солнца – не взахлеб, –
А там у вас, на склонах Верховажья,
Опять грибы и елей резкий взлёт.

 

Время заканчивает свой бег и перетекает в сакрализованное пространство. Слово «перетекает» здесь ключевое. Одним из важнейших в творчестве Нины становится образ воды – он многозначен и многолик, и напрямую связан с мотивом времени, в котором соединяются и ускользающее, и вечное. «Зарастает тропа дождями высокими – до небес», «забудь про небо – здесь одна река»… В этих и многих других строках вода – сама жизнь в ее неизменности, повторяемости, обращенности к своим истокам. Показательно, что река неотделима от неба, сливается с ним в единое целое. Это некое средоточие мира, макро- и микрокосм одновременно. Здесь смысл существования лирической героини обретает иной, божественный, оттенок. Ее частная судьба оказывается включенной в общую картину мироздания, в непрерывную родовую цепь поколений.

Когда вокруг тебя одна река
Вся даль и высь, и этого довольно,
То слышен гул, несущий колокольни
Сквозь летоисчисленья и века.

 

Нина Баландина как никто другой осознает свой жизненный путь не в его единичности, исключительности, а в его неразрывном единстве с прочими судьбами. Здесь нет ни тени эгоцентризма – зато есть осознание того, что с нашей смертью время не останавливается и дорога не обрывается. Потому что мы – всего лишь звено единой цепи бытия, незаменимый фрагмент вечно движущегося колеса сансары. Но в этом – залог бессмертия:

 

Хожу лишь там, где рядом есть сосед,
Чтоб убедиться – мы еще земные:
Рука в руке, след продолжает след
И все мои любимые – живые.

Но время обозначит мой черед
Вступления в оставленные выси.
И будет Бог… и кто-то подберет
Моих миров восторженные мысли

 

Примечательно, что разделы книги перекликаются друг с другом на уровне ключевых мотивов и образов. Так, идея преемственности жизни как эстафеты также продемонстрирована в одном из лучших стихотворений третьего раздела и всей книги в целом.  Это верлибр «Черепаха». Сам образ черепахи на поводке обретает глубоко философский, космически масштабный смысл.

 

Черепаха медленно ползёт по дороге, держась за её поводок.
Сдерживая дорогу, чтобы не слишком торопилась, – у неё ещё есть время.
Иногда черепаха позволяет себе даже отдохнуть.
И дорога тоже замирает, позволяя ей привести свои мысли в порядок.

Черепаха думает: я – время, потому что оно закончится вместе со мной.
Дорогу интересует, кому потом перейдёт поводок.
С кого начнётся новое время, полное неизвестности…

 

Изначально сюжет отсылает нас к знаменитой апории Зенона об Ахиллесе и Черепахе. Суть ее заключается в том, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит неторопливую черепаху, если в начале движения черепаха находится впереди. Это значит, что все в мире относительно и что движение никогда не закончится.  Сколько бы черепаха ни размышляла о том, что вместе с ней закончится и время, и путь – это размышление окажется ошибочным. Дорога будет думать, «кому потом перейдёт поводок. С кого начнётся новое время, полное неизвестности».  Не знаю, была ли у Нины Баландиной такая цель, но в образе рефлексирующей черепахи она как будто изобразила и саму себя, и все человечество, не всегда в полной мере осознающее непрерывность бытия и себя в нем. До нас и после нас всегда будут другие поколения – предки и потомки. И наша задача – сохранить память об одних и передать ее другим, чтобы цепь никогда не прерывалась.

Об этом почти все стихи данного сборника. И ценно, что в третьем разделе память рода перерастает в общекультурную память. Отсюда столько перекличек с другими эпохами и лучшими их представителями. Многие тексты написаны как ответные реакции на живопись знаменитых художников. Не случайно эта часть книги называется «Сопричастность». Автор не просто сопричастен заинтересовавшим его объектам и явлениям культуры, но способен проживать ситуацию изнутри, додумывать ее и создавать на основе увиденного свою собственную историю.

Трогательна и прекрасна любовь художника и Триумфальной арки – своеобразный диалог с Эженом Гальеном-Лалу, создателем одноименной картины. Нина Баландина видит не только то, что изображено на полотне, но и то, что могло бы потенциально произойти внутри него, за его пределами. Объекты оживают, вступают во взаимодействие с реальностью, говорят с нами живым языком истории:

 

Она всегда была твоей,
Не зависимо от того, где в это время находился ты.
Она ждала тебя,
Вглядываясь в каждый трамвайчик, пробегающий мимо.
Как влюблённая, загадывала встречу с тобой…
Чтобы как можно дольше быть рядом.

Менялась мода, годы неторопливо неслись мимо,
А вы всё не расставались.
И это походило на сказку.
Сказку, которая начиналась на Площади Звезды.

 

Верлибр здесь выбран чрезвычайно удачно – автор достигает высокого уровня мастерства в работе с этой поэтической формой и говорит с читателем свободно и легко, поскольку мысли и фантазии уже становится тесно в границах силлабо-тоники.

И уже абсолютным мифотворчеством становится зарисовка, написанная по мотивам рассказа Хемингуэя «Старик и море»:

 

Чаще всего звёзды застревали в прорехах его сознания в виде рыб.
В зависимости от того, как Старик прищуривал глаза,
Насколько плотно смыкал ресницы,
Эти рыбы меняли свой облик.

 

Звезды, ассоциируемые с рыбами, становятся не только объектами мироздания, но и отражением внутреннего неба старика. Сантьяго всю свою жизнь был моряком – Море было его Богом, то милостивым, то грозным. Вспомним и то, что рыба – древнейший христианский символ. Греческое слово «рыба» — ΙΧΘΥΣ («ихтис») — представляет собой аббревиатуру фразы «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель»:

Так формируется индивидуальная картина мира главного героя, его особая пантеистская религия:

 

Как хорошо, что нам не приходится убивать звёзды, – думал Старик,

В очередной раз выходя в Море…

 

Отдельного внимания заслуживают короткие рассказы второго раздела. В предыдущих книгах Нины Баландиной они тоже встречались, но были более однородными в жанровом и содержательном смысле, касаясь преимущественно темы памяти и любимого Верховажья.

Здесь же они поражают своей тематической и жанровой разноплановостью. Есть и будничные зарисовки, и притчи, и даже сказки в духе Андерсена. И за каждой историей отчетливо слышится авторская интонация: то лирически проникновенная, то шутливо-ироничная, то с оттенком легкой ностальгии. Примечателен, к примеру, разговор по телефону одной тетеньки, «подслушанный на лавочке». Очень животрепещущий, на злобу дня – как говорится, из самой гущи событий.

 

Вот моя теточка и звонит опять. Вопросы по перемирию озвучивает, а с той стороны отвечают так, словно правитель их извелся весь, призывая нас к окончанию этого безобразия. Будто бы это мы в позу встали, а они все такие белые и пушистые. Да и как иначе, если мы по детской площадке специально попали, а там – о, ужас! – двадцать детей убило, да еще десяток взрослых… не считая собаки.

 

Что и говорить, в чувстве юмора (правда, с изрядным оттенком горечи) автору не откажешь. В жизни подобные разговоры приходится слушать каждодневно, а Нина внимательна к деталям и способна ухватить из повседневных событий самое важное, симптоматичное. Например, витающие в воздухе мысли и настроения. Но богатая фантазия и склонность к философским обобщениям тут же переносят рассказчицу в иные сферы, далекие от злободневного, но близкие к вечному. Так появляется двор, у которого были дети, чьи имена он помнил наизусть:

 

Но только когда становилось совсем уж темно, перед тем, как заснуть, он позволял себе как бы выдохнуть вслух, никого не забывая, эти имена: Лешка, Настенька… Димка… все мои… мои… И мы слышали его.

 

А вот Тросточка, которая на самом деле была «обыкновенной палкой, купленной в  медтоварах для особо немощных и болезных». И кто бы мог подумать, что в этой палке неожиданно обнаружится склонность к творчеству. И уж совсем как старую знакомую встречаешь ёлку, не желающую лежать в пыльной коробке, в темноте.  Каждый рассказ – целая жизнь, заключенная в несколько строк.  Автор умеет быть лаконичным, но при этом ненавязчиво делится с читателем своими мыслями и житейской мудростью. Из такой простой, даже заурядной ситуации, как вязание пледиков, которые надо «раздарить до последнего», извлекается весьма привлекательная мораль:

 

А теперь сок выпит, а новый плед так в зачаточном состоянии и затерялся где-то. Может, лучшее-то не впереди, а именно то, что с тобой рядом – сейчас.

 

Вроде бы и мысль не новая, но поневоле заостряешь на ней внимание, мысленно с ней соглашаешься.

Нина Баландина – уже зрелый автор, но в ее творчестве, и в поэзии, и в прозе, есть какая-то особая легкость, юношеский задор и жизненный оптимизм. Возможно, это связано с удивительной способностью осознавать подлинный смысл своего существования и пребывания на этой земле.

Все мы – немного черепахи на поводке, но если знать заранее, что с кого-то, кому будет однажды передан этот поводок, начнется новое время, путь будет казаться иным и наполненным особым смыслом:

 

Черепаха не смогла достойно сформулировать, что это такое.
И потому просто продолжила свой нескончаемый путь.
Только немного резче натягивала поводок и медлила… медлила…
Может, и в самом деле время и путь едины.
И тогда образуется будущее – наша бесконечность.

Новую книгу Нины Баландиной можно назвать показательной во всех смыслах этого слова. Здесь представлен широкий диапазон возможностей поэтессы – лучшие, самые яркие грани ее творчества. Кажется, автору подвластны все стихотворные формы – от силлабо-тоники до верлибра. Но в сборнике есть еще и проза – точнее, балансирующие на стыке разных жанров короткие рассказы. Их вполне можно назвать визитной карточкой Нины, фактически создавшей новый жанр – прозопоэзия, или поэзопроза.

Так что слово «показательная» можно понимать и в буквальном смысле – такую книгу не стыдно показать ни журналам, ни издателям, ни рецензентам.  В композиции тоже преобладает наглядность: ее трехчастность вполне объяснима. Первый раздел традиционен, он отчасти повторяет темы предыдущих сборников, второй состоит из прозаических миниатюр, а третий, самый яркий и самый новаторский, радует и формой, и содержанием. Читатель «ходит» по этим разделам, как по музейным залам, и в каждом находит что-то свое, особенное.

Но начнем по порядку – с первого «зала».  Это своего рода исповедальня, в которой автор делится самым важным и сокровенным. Тема памяти, родных людей и родного дома, неразрывной связи с прошлым организует первый раздел, наполняя его сквозными образами-символами. И главный из них – родное Верховажье. В поэзии Нины это уже не реальное географическое место, а скорее мифологический Эдем – место духовной силы, где царствует вечное лето и неизменно молодыми остаются близкие люди:

 

И голос ваш, и оканье, и поступь –
Всё помню и за тридевять земель.
А здесь и дождь нелово,– по-московски,
За спины прячась зданий и людей,
Лишь нежится в листве полупрозрачной –
Поскольку осень, солнца – не взахлеб, –
А там у вас, на склонах Верховажья,
Опять грибы и елей резкий взлёт.

 

Время заканчивает свой бег и перетекает в сакрализованное пространство. Слово «перетекает» здесь ключевое. Одним из важнейших в творчестве Нины становится образ воды – он многозначен и многолик, и напрямую связан с мотивом времени, в котором соединяются и ускользающее, и вечное. «Зарастает тропа дождями высокими – до небес», «забудь про небо – здесь одна река»… В этих и многих других строках вода – сама жизнь в ее неизменности, повторяемости, обращенности к своим истокам. Показательно, что река неотделима от неба, сливается с ним в единое целое. Это некое средоточие мира, макро- и микрокосм одновременно. Здесь смысл существования лирической героини обретает иной, божественный, оттенок. Ее частная судьба оказывается включенной в общую картину мироздания, в непрерывную родовую цепь поколений.

Когда вокруг тебя одна река
Вся даль и высь, и этого довольно,
То слышен гул, несущий колокольни
Сквозь летоисчисленья и века.

 

Нина Баландина как никто другой осознает свой жизненный путь не в его единичности, исключительности, а в его неразрывном единстве с прочими судьбами. Здесь нет ни тени эгоцентризма – зато есть осознание того, что с нашей смертью время не останавливается и дорога не обрывается. Потому что мы – всего лишь звено единой цепи бытия, незаменимый фрагмент вечно движущегося колеса сансары. Но в этом – залог бессмертия:

 

Хожу лишь там, где рядом есть сосед,
Чтоб убедиться – мы еще земные:
Рука в руке, след продолжает след
И все мои любимые – живые.

Но время обозначит мой черед
Вступления в оставленные выси.
И будет Бог… и кто-то подберет
Моих миров восторженные мысли

 

Примечательно, что разделы книги перекликаются друг с другом на уровне ключевых мотивов и образов. Так, идея преемственности жизни как эстафеты также продемонстрирована в одном из лучших стихотворений третьего раздела и всей книги в целом.  Это верлибр «Черепаха». Сам образ черепахи на поводке обретает глубоко философский, космически масштабный смысл.

 

Черепаха медленно ползёт по дороге, держась за её поводок.
Сдерживая дорогу, чтобы не слишком торопилась, – у неё ещё есть время.
Иногда черепаха позволяет себе даже отдохнуть.
И дорога тоже замирает, позволяя ей привести свои мысли в порядок.

Черепаха думает: я – время, потому что оно закончится вместе со мной.
Дорогу интересует, кому потом перейдёт поводок.
С кого начнётся новое время, полное неизвестности…

 

Изначально сюжет отсылает нас к знаменитой апории Зенона об Ахиллесе и Черепахе. Суть ее заключается в том, что быстроногий Ахиллес никогда не догонит неторопливую черепаху, если в начале движения черепаха находится впереди. Это значит, что все в мире относительно и что движение никогда не закончится.  Сколько бы черепаха ни размышляла о том, что вместе с ней закончится и время, и путь – это размышление окажется ошибочным. Дорога будет думать, «кому потом перейдёт поводок. С кого начнётся новое время, полное неизвестности».  Не знаю, была ли у Нины Баландиной такая цель, но в образе рефлексирующей черепахи она как будто изобразила и саму себя, и все человечество, не всегда в полной мере осознающее непрерывность бытия и себя в нем. До нас и после нас всегда будут другие поколения – предки и потомки. И наша задача – сохранить память об одних и передать ее другим, чтобы цепь никогда не прерывалась.

Об этом почти все стихи данного сборника. И ценно, что в третьем разделе память рода перерастает в общекультурную память. Отсюда столько перекличек с другими эпохами и лучшими их представителями. Многие тексты написаны как ответные реакции на живопись знаменитых художников. Не случайно эта часть книги называется «Сопричастность». Автор не просто сопричастен заинтересовавшим его объектам и явлениям культуры, но способен проживать ситуацию изнутри, додумывать ее и создавать на основе увиденного свою собственную историю.

Трогательна и прекрасна любовь художника и Триумфальной арки – своеобразный диалог с Эженом Гальеном-Лалу, создателем одноименной картины. Нина Баландина видит не только то, что изображено на полотне, но и то, что могло бы потенциально произойти внутри него, за его пределами. Объекты оживают, вступают во взаимодействие с реальностью, говорят с нами живым языком истории:

 

Она всегда была твоей,
Не зависимо от того, где в это время находился ты.
Она ждала тебя,
Вглядываясь в каждый трамвайчик, пробегающий мимо.
Как влюблённая, загадывала встречу с тобой…
Чтобы как можно дольше быть рядом.

Менялась мода, годы неторопливо неслись мимо,
А вы всё не расставались.
И это походило на сказку.
Сказку, которая начиналась на Площади Звезды.

 

Верлибр здесь выбран чрезвычайно удачно – автор достигает высокого уровня мастерства в работе с этой поэтической формой и говорит с читателем свободно и легко, поскольку мысли и фантазии уже становится тесно в границах силлабо-тоники.

И уже абсолютным мифотворчеством становится зарисовка, написанная по мотивам рассказа Хемингуэя «Старик и море»:

 

Чаще всего звёзды застревали в прорехах его сознания в виде рыб.
В зависимости от того, как Старик прищуривал глаза,
Насколько плотно смыкал ресницы,
Эти рыбы меняли свой облик.

 

Звезды, ассоциируемые с рыбами, становятся не только объектами мироздания, но и отражением внутреннего неба старика. Сантьяго всю свою жизнь был моряком – Море было его Богом, то милостивым, то грозным. Вспомним и то, что рыба – древнейший христианский символ. Греческое слово «рыба» — ΙΧΘΥΣ («ихтис») — представляет собой аббревиатуру фразы «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель»:

Так формируется индивидуальная картина мира главного героя, его особая пантеистская религия:

 

Как хорошо, что нам не приходится убивать звёзды, – думал Старик,

В очередной раз выходя в Море…

 

Отдельного внимания заслуживают короткие рассказы второго раздела. В предыдущих книгах Нины Баландиной они тоже встречались, но были более однородными в жанровом и содержательном смысле, касаясь преимущественно темы памяти и любимого Верховажья.

Здесь же они поражают своей тематической и жанровой разноплановостью. Есть и будничные зарисовки, и притчи, и даже сказки в духе Андерсена. И за каждой историей отчетливо слышится авторская интонация: то лирически проникновенная, то шутливо-ироничная, то с оттенком легкой ностальгии. Примечателен, к примеру, разговор по телефону одной тетеньки, «подслушанный на лавочке». Очень животрепещущий, на злобу дня – как говорится, из самой гущи событий.

 

Вот моя теточка и звонит опять. Вопросы по перемирию озвучивает, а с той стороны отвечают так, словно правитель их извелся весь, призывая нас к окончанию этого безобразия. Будто бы это мы в позу встали, а они все такие белые и пушистые. Да и как иначе, если мы по детской площадке специально попали, а там – о, ужас! – двадцать детей убило, да еще десяток взрослых… не считая собаки.

 

Что и говорить, в чувстве юмора (правда, с изрядным оттенком горечи) автору не откажешь. В жизни подобные разговоры приходится слушать каждодневно, а Нина внимательна к деталям и способна ухватить из повседневных событий самое важное, симптоматичное. Например, витающие в воздухе мысли и настроения. Но богатая фантазия и склонность к философским обобщениям тут же переносят рассказчицу в иные сферы, далекие от злободневного, но близкие к вечному. Так появляется двор, у которого были дети, чьи имена он помнил наизусть:

 

Но только когда становилось совсем уж темно, перед тем, как заснуть, он позволял себе как бы выдохнуть вслух, никого не забывая, эти имена: Лешка, Настенька… Димка… все мои… мои… И мы слышали его.

 

А вот Тросточка, которая на самом деле была «обыкновенной палкой, купленной в  медтоварах для особо немощных и болезных». И кто бы мог подумать, что в этой палке неожиданно обнаружится склонность к творчеству. И уж совсем как старую знакомую встречаешь ёлку, не желающую лежать в пыльной коробке, в темноте.  Каждый рассказ – целая жизнь, заключенная в несколько строк.  Автор умеет быть лаконичным, но при этом ненавязчиво делится с читателем своими мыслями и житейской мудростью. Из такой простой, даже заурядной ситуации, как вязание пледиков, которые надо «раздарить до последнего», извлекается весьма привлекательная мораль:

 

А теперь сок выпит, а новый плед так в зачаточном состоянии и затерялся где-то. Может, лучшее-то не впереди, а именно то, что с тобой рядом – сейчас.

 

Вроде бы и мысль не новая, но поневоле заостряешь на ней внимание, мысленно с ней соглашаешься.

Нина Баландина – уже зрелый автор, но в ее творчестве, и в поэзии, и в прозе, есть какая-то особая легкость, юношеский задор и жизненный оптимизм. Возможно, это связано с удивительной способностью осознавать подлинный смысл своего существования и пребывания на этой земле.

Все мы – немного черепахи на поводке, но если знать заранее, что с кого-то, кому будет однажды передан этот поводок, начнется новое время, путь будет казаться иным и наполненным особым смыслом:

 

Черепаха не смогла достойно сформулировать, что это такое.
И потому просто продолжила свой нескончаемый путь.
Только немного резче натягивала поводок и медлила… медлила…
Может, и в самом деле время и путь едины.
И тогда образуется будущее – наша бесконечность.