Владислав КИТИК. Стихи вне возраста. К 80-летию Владимира Алейникова
Творческий путь Владимира Алейникова – более чем полувековое свидетельство его самобытности как поэта. Его трудно угадать по одной строке. Сколько бы ни встречалось его публикаций, рассыпанных по самиздату и «толстым» журналам, у него не встретить повторяющихся или излюбленных образов, вердиктов или однозначных формулировок своего кредо. Но каждое стихотворение, живя самостоятельно, как буква в алфавите, органично его пониманию мира через стихи.
Глубокий тон, высокий лад, –
Неподражаемо звучанье
Как бы защитного молчанья,
В котором чувства говорят.
……………………………….
В нём нашей крови крепнет связь
С неузнаваемо-знакомым
Каким-то берегом искомым,
Где речь, быть может, родилась.
(«Глубокий тон, высокий лад»)
Но если всё же вернуться к вопросу опознавательных знаков в творческой жизни Владимира Алейникова, его имя прочно сплетено с понятием СМОГ. Расшифровывая аббревиатуру этого творческого объединения поэтов, пусть недолговечного, но давшего импульс целому литературному направлению, чаще всего перечисляют категории: «Смелость. Мысль. Образ. Глубина». Или – более претенциозный расклад, но простительный как задиристая заявка о себе творческой юности: «Самое Молодое Общество Гениев». Прочтение СМОГ в качестве глагола совершенного вида передаёт действие и энергию.
Сегодня, когда в окружении Алейникова «иных уж нет», когда поэту 80 и есть, на что оглядываться и что итожить, СМОГ, заручившись запалом бравады 60-х годов, в глазах читателей превратился в генеалогический вензель его поэтики.
Отрадно, что в сонм причин и векторов, формировавших мировоззрение поэта, проникает и тёплый лучик из Одессы. Возможно, характер этого необычного города привнёс частицу и своего света в регламент стиха Алейникова. В присущую ему непредсказуемость развязки.
Такие поэтические отличия уже хорошо прослеживаются в раннем цикле, который Владимир Дмитриевич назвал «Одесские стихи». В них фронда, уже куролесившая в крови тогда ещё совсем молодого литератора, смягчается ласковым солнцем Черноморского юга. И заметно предпочтение лиричности, в которой (или посредством которой) и раскрывается сущность человека:
И в чертах волшебства наитий
Столько рвётся судеб и нитей,
Что становятся всё открытей
Каждый вечер и каждый год.
(«После полнолуния»)
В этом небольшом цикле из четырех стихотворений ранний Алейников уже предстаёт как поэт, чьи мысли сразу стали созвучными многим ценителям художественного слова.
При том, что он был рождён в скудности послевоенного времени, что его первые пробы пера совпали с периодом резких идеологических ограничений, имея все шансы уподобить свой голос мировоззренческим стереотипам и административным указкам, он не стал последователем соцреализма, а пошёл своим путём, что и определило дальнейшее направление его творчества.
Так в стихотворении «После полнолуния» предчувствия разлуки не подавляют героев, а, напротив, способствуют тому, что они открываются миру. В этом ощущается аналогия с христианской идеей прихода к Богу через страдания:
Отрешённо летит машина
Перекушена пуповина,
Переполнена сердцевина
Золотящимся роем ос –
Истомило давно участье,
Значит, плод не вкусить на счастье,
Пусть скорее придёт ненастье –
Эта власть не спасёт от слёз.
Поэзию Алейникова уже на ранней стадии творчества отличает зрелость стиха, лирический прилив, ясность поэтического мышления. Эти врождённые качества он развивает, совершенствуя и оттачивая данное ему природой:
Туда, где боль, туда, где глубоко,
Туда, где жизнь – Любви первопричина.
Взгляни в окно, в июньский гул ночной,
С Надеждой, Верою, и мужеством, и грустью, –
Туда, где волны музыки земной
Рекою памяти уже подходят к устью.
(«Элегия»)
Сила дара Владимира Алейникова – и в обладании такой целостностью мировосприятия, когда остаётся только извлечь нужный образ из памяти:
Сюда, где вся Одесса на виду
Иль на людях – пока ещё не знаю –
Негаданнее, стало быть, приду –
А ныне говорю, припоминая.
(«Где вся Одесса»)
Произведения в указанном цикле расположены по нарастанию плотности стиха. Пристрастный поклонник одесской литературы может найти отдалённое созвучие с её лучшими образцами. Это могут быть штрихи, вроде упоминания о районе Фонтана или изогнутости залива:
Так мягко надвигаются дожди,
Что поступью красавицы осенней
Биение, возникшее в груди,
Мелодии верней и совершенней.
Столь много зародилось не вчера
Попыток отрешенья и порыва,
Что моря безмятежная игра
Очерчена изгибами залива.
(«Где вся Одесса»)
Но это – частности. Общее содержание данных стихов выходит за границы сугубо «одесской» темы. В. Алейников рождает новую словесную, ритмическую и, главное, интонационную структуру. Её принципиальные отличия, проступающие буквально в каждом стихотворении, – письмо крупными форматами, концептуальность мышления, картины, написанные мощными мазками. Если сравнить его, как в игре в ассоциации, с музыкальным инструментом, это – орган. Если с архитектурой – монументализм.
Он не учит, не назидает. Не является выразителем психологического настроения народа. Его стихи – как интеллектуальное явление существуют и воздействуют на читателей независимо от того, принимают их или нет, созвучны они кому-то или не созвучны. Возникающая при этом философичность, поднимающая явления и предметы до категориального уровня, органична сознанию поэта. По его признанию, «сердца от неё не излечить»:
И вспомним, если помолчим,
И укротим не потому ли
Перенасыщенность причин…
(«Сады Одессы»)
Загадка, данная себе и читателю, увеличивает нарастание смысловой плотности:
Не потому ль туда ты вхож,
Откуда выхода не знаешь?
(«Сады Одессы»)
Тексты стихов настолько разнообразны и насыщенны, что затруднительно определить тему, вычленить художественные образы в отрыве от идеи стихотворения:
Здесь и город, и степь невредимы,
И не в них ли значенье картин,
Что с природой давно воедино?
Где меж южных ветров рождены
Для служения правде, к тому же,
Ястребиное око жены
И печаль несравнимая мужа.
( «Обещание встречи»)
В дальнейших «взрослых» стихах это нарастание приобретает мощный размах. И всё более интересно становится наблюдать, как Владимир Алейников управляет и управляется со словом, сочетая отстранённость и конкретику, объективность и миролюбие, напор, что сродни прибывающему накату прибоя, но – без агрессии:
Бреда всеобщего я сторонюсь,
Пытанный ядом и горем, –
Лучше очнусь и смелей породнюсь
С чудом, а попросту – с морем.
Не для того я сумел уцелеть
В бедах и кровных обидах,
Чтобы душой за живых не болеть, –
Где он, спасительный выдох?
(«Ветер предгрозья срывает листву»)
Эрудиция и ментальное восприятие жизни разбавлены лирикой, поэтому не превращаются в умственные конструкции. Но не отменяют прежней заявки на гениальность. Вот отрывок одной из публикаций, как уже говорилось, вневозрастной, хотя написанной в 20 лет:
повальная так глубока
до обморока неурядица!
военная сеть паука
уляжется или уладится
игольчатых стрел начеку
купается новое плаванье
корвет боевой наверху
колёса и волосы гавани
вороны сигнальная тьма
задира молчун перечитывай
копеечной розни тюрьма
гостинцев и сладости липовой
даримая до кругаля
ранимая до одарения
торопится вплавь шевеля
таинственной россыпью гения.
Поэту – 80 земных календарных лет!.. Оглядку на прожитое ему заменяет взгляд в будущее, ясность и пристальность которого обеспечены неиссякаемой творческой активностью и неутомимостью пера. У стихов же – нет возраста.
Современники поэта известные литераторы Андрей Битов, Евгений Рейн считали его классиком при жизни. Не каждому дано. Вряд ли, погружённый в медитативность творческого процесса, он ставил перед собой такую задачу, но – смог. Или даже – с большой буквы: СМОГ!
Творческий путь Владимира Алейникова – более чем полувековое свидетельство его самобытности как поэта. Его трудно угадать по одной строке. Сколько бы ни встречалось его публикаций, рассыпанных по самиздату и «толстым» журналам, у него не встретить повторяющихся или излюбленных образов, вердиктов или однозначных формулировок своего кредо. Но каждое стихотворение, живя самостоятельно, как буква в алфавите, органично его пониманию мира через стихи.
Глубокий тон, высокий лад, –
Неподражаемо звучанье
Как бы защитного молчанья,
В котором чувства говорят.
……………………………….
В нём нашей крови крепнет связь
С неузнаваемо-знакомым
Каким-то берегом искомым,
Где речь, быть может, родилась.
(«Глубокий тон, высокий лад»)
Но если всё же вернуться к вопросу опознавательных знаков в творческой жизни Владимира Алейникова, его имя прочно сплетено с понятием СМОГ. Расшифровывая аббревиатуру этого творческого объединения поэтов, пусть недолговечного, но давшего импульс целому литературному направлению, чаще всего перечисляют категории: «Смелость. Мысль. Образ. Глубина». Или – более претенциозный расклад, но простительный как задиристая заявка о себе творческой юности: «Самое Молодое Общество Гениев». Прочтение СМОГ в качестве глагола совершенного вида передаёт действие и энергию.
Сегодня, когда в окружении Алейникова «иных уж нет», когда поэту 80 и есть, на что оглядываться и что итожить, СМОГ, заручившись запалом бравады 60-х годов, в глазах читателей превратился в генеалогический вензель его поэтики.
Отрадно, что в сонм причин и векторов, формировавших мировоззрение поэта, проникает и тёплый лучик из Одессы. Возможно, характер этого необычного города привнёс частицу и своего света в регламент стиха Алейникова. В присущую ему непредсказуемость развязки.
Такие поэтические отличия уже хорошо прослеживаются в раннем цикле, который Владимир Дмитриевич назвал «Одесские стихи». В них фронда, уже куролесившая в крови тогда ещё совсем молодого литератора, смягчается ласковым солнцем Черноморского юга. И заметно предпочтение лиричности, в которой (или посредством которой) и раскрывается сущность человека:
И в чертах волшебства наитий
Столько рвётся судеб и нитей,
Что становятся всё открытей
Каждый вечер и каждый год.
(«После полнолуния»)
В этом небольшом цикле из четырех стихотворений ранний Алейников уже предстаёт как поэт, чьи мысли сразу стали созвучными многим ценителям художественного слова.
При том, что он был рождён в скудности послевоенного времени, что его первые пробы пера совпали с периодом резких идеологических ограничений, имея все шансы уподобить свой голос мировоззренческим стереотипам и административным указкам, он не стал последователем соцреализма, а пошёл своим путём, что и определило дальнейшее направление его творчества.
Так в стихотворении «После полнолуния» предчувствия разлуки не подавляют героев, а, напротив, способствуют тому, что они открываются миру. В этом ощущается аналогия с христианской идеей прихода к Богу через страдания:
Отрешённо летит машина
Перекушена пуповина,
Переполнена сердцевина
Золотящимся роем ос –
Истомило давно участье,
Значит, плод не вкусить на счастье,
Пусть скорее придёт ненастье –
Эта власть не спасёт от слёз.
Поэзию Алейникова уже на ранней стадии творчества отличает зрелость стиха, лирический прилив, ясность поэтического мышления. Эти врождённые качества он развивает, совершенствуя и оттачивая данное ему природой:
Туда, где боль, туда, где глубоко,
Туда, где жизнь – Любви первопричина.
Взгляни в окно, в июньский гул ночной,
С Надеждой, Верою, и мужеством, и грустью, –
Туда, где волны музыки земной
Рекою памяти уже подходят к устью.
(«Элегия»)
Сила дара Владимира Алейникова – и в обладании такой целостностью мировосприятия, когда остаётся только извлечь нужный образ из памяти:
Сюда, где вся Одесса на виду
Иль на людях – пока ещё не знаю –
Негаданнее, стало быть, приду –
А ныне говорю, припоминая.
(«Где вся Одесса»)
Произведения в указанном цикле расположены по нарастанию плотности стиха. Пристрастный поклонник одесской литературы может найти отдалённое созвучие с её лучшими образцами. Это могут быть штрихи, вроде упоминания о районе Фонтана или изогнутости залива:
Так мягко надвигаются дожди,
Что поступью красавицы осенней
Биение, возникшее в груди,
Мелодии верней и совершенней.
Столь много зародилось не вчера
Попыток отрешенья и порыва,
Что моря безмятежная игра
Очерчена изгибами залива.
(«Где вся Одесса»)
Но это – частности. Общее содержание данных стихов выходит за границы сугубо «одесской» темы. В. Алейников рождает новую словесную, ритмическую и, главное, интонационную структуру. Её принципиальные отличия, проступающие буквально в каждом стихотворении, – письмо крупными форматами, концептуальность мышления, картины, написанные мощными мазками. Если сравнить его, как в игре в ассоциации, с музыкальным инструментом, это – орган. Если с архитектурой – монументализм.
Он не учит, не назидает. Не является выразителем психологического настроения народа. Его стихи – как интеллектуальное явление существуют и воздействуют на читателей независимо от того, принимают их или нет, созвучны они кому-то или не созвучны. Возникающая при этом философичность, поднимающая явления и предметы до категориального уровня, органична сознанию поэта. По его признанию, «сердца от неё не излечить»:
И вспомним, если помолчим,
И укротим не потому ли
Перенасыщенность причин…
(«Сады Одессы»)
Загадка, данная себе и читателю, увеличивает нарастание смысловой плотности:
Не потому ль туда ты вхож,
Откуда выхода не знаешь?
(«Сады Одессы»)
Тексты стихов настолько разнообразны и насыщенны, что затруднительно определить тему, вычленить художественные образы в отрыве от идеи стихотворения:
Здесь и город, и степь невредимы,
И не в них ли значенье картин,
Что с природой давно воедино?
Где меж южных ветров рождены
Для служения правде, к тому же,
Ястребиное око жены
И печаль несравнимая мужа.
( «Обещание встречи»)
В дальнейших «взрослых» стихах это нарастание приобретает мощный размах. И всё более интересно становится наблюдать, как Владимир Алейников управляет и управляется со словом, сочетая отстранённость и конкретику, объективность и миролюбие, напор, что сродни прибывающему накату прибоя, но – без агрессии:
Бреда всеобщего я сторонюсь,
Пытанный ядом и горем, –
Лучше очнусь и смелей породнюсь
С чудом, а попросту – с морем.
Не для того я сумел уцелеть
В бедах и кровных обидах,
Чтобы душой за живых не болеть, –
Где он, спасительный выдох?
(«Ветер предгрозья срывает листву»)
Эрудиция и ментальное восприятие жизни разбавлены лирикой, поэтому не превращаются в умственные конструкции. Но не отменяют прежней заявки на гениальность. Вот отрывок одной из публикаций, как уже говорилось, вневозрастной, хотя написанной в 20 лет:
повальная так глубока
до обморока неурядица!
военная сеть паука
уляжется или уладится
игольчатых стрел начеку
купается новое плаванье
корвет боевой наверху
колёса и волосы гавани
вороны сигнальная тьма
задира молчун перечитывай
копеечной розни тюрьма
гостинцев и сладости липовой
даримая до кругаля
ранимая до одарения
торопится вплавь шевеля
таинственной россыпью гения.
Поэту – 80 земных календарных лет!.. Оглядку на прожитое ему заменяет взгляд в будущее, ясность и пристальность которого обеспечены неиссякаемой творческой активностью и неутомимостью пера. У стихов же – нет возраста.
Современники поэта известные литераторы Андрей Битов, Евгений Рейн считали его классиком при жизни. Не каждому дано. Вряд ли, погружённый в медитативность творческого процесса, он ставил перед собой такую задачу, но – смог. Или даже – с большой буквы: СМОГ!