Марина КУДИМОВА. Играем «Мышеловку»

У классического шекспироведа А.А. Аникста читаем: «В сезоне 1600/01 года Шекспир дал театру только одну пьесу. Прошу прощения за слово “только”. Эта пьеса называется “Гамлет”». На афише не было имени автора, поскольку он продал рукопись театру. С. Шенбаум, американский автор документальной биографии Шекспира, писал: «…за “Гамлета” он (Шекспир – МК) получил, по-видимому, десять фунтов стерлингов… Получив единовременную плату, драматург больше не имел от пьесы никакого дохода. Ему не платили за повторные исполнения ее, не получал он ничего и за издание пьесы».

Если верить Аниксту, человечество отмечает 425-ю годовщину самого полифоничного, полисемантичного и многотрактовочного произведения самого загадочного драматурга мира. Но почему же не верить? А потому, что ничего достоверного, когда дело касается Шекспира, просто не существует. Одни допущения! Теперь предположим, что некий юноша прочитал впервые трагедию «Гамлет» или посмотрел театральную постановку (фильм). Что он понял и почувствовал? Стал ли, закончив чтение, копаться в интернете и что там нашел? Смог ли взглянуть на трагедию «взглядом Шекспира», как советовал Пушкин Дельвигу? Или погряз в гипотезах об авторе (или предполагаемом авторе) трагедии и феномене авторства? Задался ли вопросами, неизбежно возникающими в связи с новыми знаниями? Ну, например, во имя чего участники «проекта Шекспир» приложили так много усилий, дабы скрыть подлинное имя автора тридцати шести (или семи) пьес, ста пятидесяти четырех сонетов и двух поэм (которые Пушкин признавал неудачными)? Зачем они подменили настоящего автора провинциалом низкого происхождения, который едва умел расписаться? Почему не выбрали из своих рядов фигуру, хоть сколько-нибудь соответствующую роли такого масштаба? Вопросы можно продолжать бесконечно. Как писал все тот же А. Аникст: «Все догадки не имеют никакого документального подтверждения. Наше любопытство в этом отношении остается неудовлетворенным». Эти слова можно поставить эпиграфом к мировому шекспироведению.

Идентификация автора Гамлета не перестала будоражить умы (и безумия) академических и самозваных исследователей, рождать самые фантастические (даже в их непререкаемом правдоподобии) теории, как будто нет на свете более важной задачи, чем доказать, что никакого Шекспира не существовало, что под довольно смешным именем «потрясателя копья» («копьеметателя») сочиняли многочисленные кровавые драмы и философские комедии десятки людей, среди них женщины и дети. Игорь Фролов подсчитал, что в авторстве Шекспира сомневались Марк Твен, Чарли Чаплин, Уолт Уитмен, Генри Джеймс, Джон Голсуорси, Зигмунд Фрейд, Чарльз Диккенс и другие именитые личности. Добавим: уже и Пушкину было известно, что «многие из трагедий, приписываемых Шекспиру, ему не принадлежат, а только им поправлены».

По самым скромным подсчетам, кандидатов на роль Шекспира существует 57. Примерно столько же прототипов подверстывают и под образ главного героя трагедии – принца датского. Когда шекспироведу Альфреду Баркову совали в нос очередную нестыковку в тексте «Гамлета» (а текстов-то, собственно говоря, четыре, и все разные), он возражал, что «из-под пера гениальных писателей в принципе не может выйти ничего такого, что не имело бы композиционного значения». И все меньше мы слышим – и задаем – вопросов, связанных не с историей создания и постановки трагедии, но с самой трагедией – её смыслами и контекстом. Например, с образом Могильщика, который играет в «Гамлете» не менее важную роль, чем сам принц. Все дело в масштабе аллюзии. Как сказано в трагедии: «дома, которые  он  строит, простоят до судного дня». А когда судный день в культуре наступит, нет сомнений, что трагедия, по числу трактовок и сумме порождаемых эмоций сравнимая с вечным двигателем, до сих пор заново переводимая в тщетной надежде разгадать ее литературную или сверхлитературную тайну, трагедия, вдоль и поперек изъезженная режиссерами и актерами в тщетном усилии хотя бы этой причастностью закрепиться в истории, снова выйдет на первый план.

Даже самые убедительные доказательства существования Уильяма Шекспира как человека нисколько не приближает нас к разгадке тайны и «Гамлета», и практически всех 36 остальных пьес, вошедших в историю в неразрывной связке с этим полумифическим именем. Но каждое повторное прочтение трагедии изумляет неиссякаемостью ее вариаций. «Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию – такова смелость Шекспира…» Это слова Пушкина, который признавал, что работает «по системе Шекспира».  А. Барков толковал «Гамлета» как мениппею, то есть пьесу со скрытым смыслом, содержание которой прежде всего не следует понимать буквально. Главным героем мениппеи является некий рассказчик (или группа рассказчиков), по разным причинам заинтересованных в утаивании или собственной интерпретации истины. Возможно, многим будет ближе аналогия И. Фролова: «…во времена Шекспира процветало искусство стеганографии – умение скрывать в обычном тексте или рисунке сообщения, не предназначенные для глаз рядового читателя». Смыслы текста «Гамлета» проявляются, как древний палимпсест, под каждым новым слоем.Принца датского до скончания времен будет волей-неволей играть каждый, кто предпочтет мысль действию. Мы все загнаны гением в пьесу «Мышеловка», которую принц представляет матери и ее новому избраннику. Это единственная пьеса, в авторстве которой никто не сомневается, когда дело касается Шекспира.

У классического шекспироведа А.А. Аникста читаем: «В сезоне 1600/01 года Шекспир дал театру только одну пьесу. Прошу прощения за слово “только”. Эта пьеса называется “Гамлет”». На афише не было имени автора, поскольку он продал рукопись театру. С. Шенбаум, американский автор документальной биографии Шекспира, писал: «…за “Гамлета” он (Шекспир – МК) получил, по-видимому, десять фунтов стерлингов… Получив единовременную плату, драматург больше не имел от пьесы никакого дохода. Ему не платили за повторные исполнения ее, не получал он ничего и за издание пьесы».

Если верить Аниксту, человечество отмечает 425-ю годовщину самого полифоничного, полисемантичного и многотрактовочного произведения самого загадочного драматурга мира. Но почему же не верить? А потому, что ничего достоверного, когда дело касается Шекспира, просто не существует. Одни допущения! Теперь предположим, что некий юноша прочитал впервые трагедию «Гамлет» или посмотрел театральную постановку (фильм). Что он понял и почувствовал? Стал ли, закончив чтение, копаться в интернете и что там нашел? Смог ли взглянуть на трагедию «взглядом Шекспира», как советовал Пушкин Дельвигу? Или погряз в гипотезах об авторе (или предполагаемом авторе) трагедии и феномене авторства? Задался ли вопросами, неизбежно возникающими в связи с новыми знаниями? Ну, например, во имя чего участники «проекта Шекспир» приложили так много усилий, дабы скрыть подлинное имя автора тридцати шести (или семи) пьес, ста пятидесяти четырех сонетов и двух поэм (которые Пушкин признавал неудачными)? Зачем они подменили настоящего автора провинциалом низкого происхождения, который едва умел расписаться? Почему не выбрали из своих рядов фигуру, хоть сколько-нибудь соответствующую роли такого масштаба? Вопросы можно продолжать бесконечно. Как писал все тот же А. Аникст: «Все догадки не имеют никакого документального подтверждения. Наше любопытство в этом отношении остается неудовлетворенным». Эти слова можно поставить эпиграфом к мировому шекспироведению.

Идентификация автора Гамлета не перестала будоражить умы (и безумия) академических и самозваных исследователей, рождать самые фантастические (даже в их непререкаемом правдоподобии) теории, как будто нет на свете более важной задачи, чем доказать, что никакого Шекспира не существовало, что под довольно смешным именем «потрясателя копья» («копьеметателя») сочиняли многочисленные кровавые драмы и философские комедии десятки людей, среди них женщины и дети. Игорь Фролов подсчитал, что в авторстве Шекспира сомневались Марк Твен, Чарли Чаплин, Уолт Уитмен, Генри Джеймс, Джон Голсуорси, Зигмунд Фрейд, Чарльз Диккенс и другие именитые личности. Добавим: уже и Пушкину было известно, что «многие из трагедий, приписываемых Шекспиру, ему не принадлежат, а только им поправлены».

По самым скромным подсчетам, кандидатов на роль Шекспира существует 57. Примерно столько же прототипов подверстывают и под образ главного героя трагедии – принца датского. Когда шекспироведу Альфреду Баркову совали в нос очередную нестыковку в тексте «Гамлета» (а текстов-то, собственно говоря, четыре, и все разные), он возражал, что «из-под пера гениальных писателей в принципе не может выйти ничего такого, что не имело бы композиционного значения». И все меньше мы слышим – и задаем – вопросов, связанных не с историей создания и постановки трагедии, но с самой трагедией – её смыслами и контекстом. Например, с образом Могильщика, который играет в «Гамлете» не менее важную роль, чем сам принц. Все дело в масштабе аллюзии. Как сказано в трагедии: «дома, которые  он  строит, простоят до судного дня». А когда судный день в культуре наступит, нет сомнений, что трагедия, по числу трактовок и сумме порождаемых эмоций сравнимая с вечным двигателем, до сих пор заново переводимая в тщетной надежде разгадать ее литературную или сверхлитературную тайну, трагедия, вдоль и поперек изъезженная режиссерами и актерами в тщетном усилии хотя бы этой причастностью закрепиться в истории, снова выйдет на первый план.

Даже самые убедительные доказательства существования Уильяма Шекспира как человека нисколько не приближает нас к разгадке тайны и «Гамлета», и практически всех 36 остальных пьес, вошедших в историю в неразрывной связке с этим полумифическим именем. Но каждое повторное прочтение трагедии изумляет неиссякаемостью ее вариаций. «Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию – такова смелость Шекспира…» Это слова Пушкина, который признавал, что работает «по системе Шекспира».  А. Барков толковал «Гамлета» как мениппею, то есть пьесу со скрытым смыслом, содержание которой прежде всего не следует понимать буквально. Главным героем мениппеи является некий рассказчик (или группа рассказчиков), по разным причинам заинтересованных в утаивании или собственной интерпретации истины. Возможно, многим будет ближе аналогия И. Фролова: «…во времена Шекспира процветало искусство стеганографии – умение скрывать в обычном тексте или рисунке сообщения, не предназначенные для глаз рядового читателя». Смыслы текста «Гамлета» проявляются, как древний палимпсест, под каждым новым слоем.Принца датского до скончания времен будет волей-неволей играть каждый, кто предпочтет мысль действию. Мы все загнаны гением в пьесу «Мышеловка», которую принц представляет матери и ее новому избраннику. Это единственная пьеса, в авторстве которой никто не сомневается, когда дело касается Шекспира.