Леонид КУЛАКОВСКИЙ. Где звезда упадёт…

Когда хаос наполнился светом и тьмою,
когда голос впервые взорвал тишину,
то дотоле глухое, слепое, немое
вдруг собою заполнило всю ширину,
вышину и длину, и подвалы Вселенной.
И с тех пор Млечный Путь, и Земля, и Эльбрус,
и какой-то чудак между Сеной и Леной
всё наматывает эту мудрость на ус.
И с тех пор анкера, шестерёнки и стрелки
этот маятник движут на север, на юг.
На восток и на запад, как в злой переделке,
мчат галопом столетья без прав на недуг.
И тот самый чудак, может быть, из Варшавы,
кофе пьёт по утрам, ненавидит часы,
смотрит долго в окно и мизинцем шершавым
гладит модные в этом триместре усы.
А за рамой окна, за метёлкой левкоя,
время в лодке своей, на приливах хандры,
всё мечтает о розовой бухте покоя.
Только вёсла его бесконечно мокры…

* * *
Где звезда упадёт
В полуночную гущу тиши,
Там бродяга найдёт
Пару строк для дремотной души.

И воспрянет душа,
Проглотив, словно манну, хорей,
И, в дорогу спеша,
Возжелает и звёзд, и морей.

Уплывёт, улетит
К горизонту заветной мечты,
Где острей аппетит
После тысячи лет маеты.

Где согреют слова
Просто так, без особых причин,
Где легка голова
На порыв, на полёт, на почин;

Где гудят поезда,
И рокочут турбины ракет:
«Где упала звезда,
Там когда-нибудь ляжет поэт».

ОПТИЧЕСКОЕ

Я понял и прозрел,
и слепну от прозренья –
его горячих стрел,
его холодных пут.
Оптический прицел
меняет угол зренья:
кто великаном стал,
был прежде лилипут.

Въедается туман
в полярность точки зренья:
оптический дурман –
как в темечко шуруп.
Оптический обман
тушует озаренья…
Кто великаном стал –
потенциальный труп.

РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

На забинтованные клёны,
на гипс нахохлившихся лип
ложится вечер удивлённый.
Во мгле вечерней лёгкий сип
и кашель. Старый город болен,
простужена его душа.
Но… виден с бледных колоколен
нимб над главою малыша,
входящего в покой приёмный
в две тысячи который раз…
И вдруг на город этот тёмный
с межгалактических террас
лавиной сходят ароматы
соломы, воска, резеды
и тают давние утраты
с восходом святочной звезды.
Летит в колядное лукошко
Луны лилово-медный грош,
на замороженных окошках
мгновенно дозревает рожь.
И грех – колосья стылых окон
в муку́ поэту не смолоть –
когда за гранью видит око
и слово переходит в плоть…

* * *
Когда влюбляются поэты,
снимаются на всё запреты
и всякие табу;
теряет быстро силу вето
на сто вопросов без ответа,
роящихся во лбу;

крепчают в старых бочках вина,
в покои мрачного камина
вселяется заря,
маяк гудит, теряясь в сутках,
и берегов, как мы рассудка,
лишаются моря;

лев превращается в котёнка,
лоснится молоком бурёнка,
бесчинствуют стрижи,
и хочется кому-то неба,
немного ощущенья неба
и просто – просто жить.

Когда влюбляются поэты,
летят стихи по белу свету,
как стаи белых птиц,
и всё, наполненное светом,
как на поверхность самоцветы,
выходит из темниц.

Когда влюбляются поэты,
Ровнее бьётся пульс планеты…

СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

Чёртики в глазах твоих агатовых,
руки упираются в бока.
Ситуация – из крайне патовых,
словно пурпур тряпки для быка.

Бег по кругу, грушевая лампочка,
мерзкая ухмылочка локтя…
Привереда, злюка, антилапочка,
но… – мечта,
мечта,
мечта!
Хотя…

Пахнет снежно-королевской Данией…
Ты, объевшись будто белены,
назначаешь первое свидание
на… обратной стороне Луны!

* * *
Из двух вселенных
соткан наш союз –
две жизни,
две судьбы,
две параллели,
вошедших
в бесконечный узкий шлюз,
ведущий две мечты к единой цели

по звёздным и осиновым мостам,
сквозь жаркий лёд
и стылый зной метаний
на силуэт незримого креста,
без ощущенья физики скитаний.

Мы – берег двух несущих бремя рек,
два берега одной реки нетленной,
одна судьба двух жизней и «каре»
в колоде карт, тасуемой Вселенной.

* * *
И грозят в нашей комнате стены
друг на друга, как Каин – на брата.
Перепугано мечутся тени
от меня до тебя и обратно.

Скалит зубы прошедшая буря
у несмятой, холодной постели.
Где-то я, где-то ты, молча курим,
пропадая в порывах метели

до снежинки придуманной нами.
Но дурак дураку – не наука!
И, теперь, ожидая цунами,
киснет мука…

БЕГСТВО

Три счётчика плачу – гони, родной,
в дожди, пургу, самумы и торнадо!
А то и сразу – на морское дно…
Давай, родной, –
накину, если надо!

Куда-нибудь, хоть к чёрту на рога,
где сыра нет, но… всем довольны мыши,
где кот давно убил в себе врага,
и, глядя на мышей, спокойно дышит.

Гони туда, где порох отсырел,
но никому до этого нет дела,
где гибнут только от амурных стрел,
когда душе так ненавистно тело.

Скорее, брат, от виз и ярлыков,
от всяких там де-факто и де-юре,
от нами же придуманных оков,
гони – плачу,
втройне – за… нашу дурость.

* * *
Ты для меня – и время, и пространство,
и главный мой закройщик естества.
Тобою швы душевного убранства
надёжно сшиты нитями родства.

В душе уют и свежесть дождевая,
когда, перелистав ночные сны,
обычные одежды надевая,
ты, как всегда, прекраснее весны.

Любить тебя без всяческих ремарок –
и радость, и удача, и судьба.
Ты – самый фантастический подарок.
Люблю, люблю, люблю, люблю тебя!

В ДНИ ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ

(фантазия)

И бросит некто в шляпу мне пятак,
посмотрит осуждающе, надменно.
Мол, слабодушен и живёшь не так,
и градус льёшь за галстук непременно.

А я стою под синевой небес,
среди сирени буйного кипенья,
не звон червонцев жду и не чудес,
а – снисхожденья муз. И вдохновенья.

Быть может, здесь – на паперти души
однажды Некто «росчерком Главбуха»,
вдруг улыбнувшись, бросит мне:
– Пиши!
Во имя…
В общем, брат, тебе «ни пуха!..».