Римма Нужденко. «Два Авраама». Опыт прочтения одноименной книги прозы Каринэ Арутюновой (издательство «Книга Сефер», 2024)

Опущу свой взгляд, чтоб руками
Камня поровну всем отмерить,
И пойму: если птица сядет на камень,
На мгновение он забудет смерть.

В. Гандельсман «Маленькие местечковые трагедии»

Открыв однажды для себя прозу Каринэ Арутюновой, я с нетерпением ждала появления этой книги. Книги о самых скорбных страницах еврейского народа.
И дождалась. Книга вышла под названием «Два Авраама» с обложкой автора и ее иллюстрациями. Эта проза повествует о событиях, которые никогда не уйдут из памяти, и ее без всякого преувеличения можно назвать сагой.

Каринэ Арутюнова, словно летописец трагического эпоса, каждым штрихом воссоздаёт не только беспощадную правду: в её рассказах и повестях присутствует особая любовь к тем, кто уже не почувствует её никогда.

Читая книгу, получаешь заряд переживания, просветляющего душу. Именно это наделяет прозу автора тонкостью и проникновенностью в описании характеров героев. В их судьбах невозможно ничего изменить, эти люди были уничтожены, и только память писателя, точно свидетель ушедшего, позволяет нам, живущим здесь и сейчас, пройти вместе с героями их путь. Ретроспекция, в которую вовлечен читатель, создаёт ощущение, что он сумел вернуться в утраченное, где глубинная, подлинная сущность вещей и людей прорастает из разорванных воспоминаний и выстраивается в причудливую цепь картин, подобных сновидениям.

Ни одной лишней строчки – всё весомо. Здесь перекликаются звуки, формы, запахи, цвета. Свет, идущий от прозы, от героя к герою, от любви, нежности и боли к библейским истокам, не гаснет. Это путь героев к познанию себя, попытка соединить близкие образы и привести читателя к пониманию того, что перед ним-, без преувеличения, эпический труд, где плавность повествования сродни музыкальной теме, связующей все части симфонического произведения.

Становишься свидетелем того, как из пепла ушедших времён воссоздаются картины прошлого, перетекающие в будущее.

«Есть города, обреченные на умирание <…> Я помню, как в окнах напротив почти одновременно выключался свет, и люди один за другим выходили в морозную ночь…»

Так Каринэ Арутюнова начинает свой рассказ «Два Авраама», давший название всей книге и ставший для меня откровением. Он пошатнул, казалось бы, уже устоявшееся, соединив в себе ужас и величие. Мне потребовалось найти точку опоры, ибо текст своей мощью сбивал с ног, и каждая строчка несла смысл и порождала зримый образ, возникали философские и библейские аллюзии.

Образ завязывается в самой глубине ада – там, откуда герои шли в свой последний путь на фоне разноцветной праздничной иллюминации в городе, готовящемся к Рождеству.

Через всю прозу Каринэ я шла к этому рассказу, и мне важно было найти истоки. Текст библейской силы, он поднимает события на огромную высоту, становится знаковым. Это не просто рассказ. Это символ. Плач.

Из ветхозаветного мира, из Библии, вел меня голос пророка Авраама, чтобы привести к Аврааму, лирическому герою рассказа. Этот голос, звучавший веками, стал явственен: «Я произведу от тебя великий народ и благословлю тебя; Я возвеличу твое имя, и ты будешь благословением», (Бытие, глава 12:2).

Ему вторил голос Пауля Целана и его «Фуги смерти», одного из самых выдающихся произведений – свидетельств времени уничтожения евреев нацистами.

Черное молоко рассвета, мы пьем тебя ночью,
Мы пьем тебя в полдень, смерть – это немецкий учитель,
Мы пьем тебя вечерами и утром, пьем и пьем…

Фуга, как высшая форма полифонии, трехчастная конструкция. Все объяснимо, длинная тема не годится для фуги. Их было трое: пророк, герой и крыса Авраам.
На фоне красоты Рождественских огней вырастает картина другого мира. Он становится твоим, ты дышишь внутри этого постоянно преломляющегося времени и пространства, создающего свой объём, свою оптику со своим углом зрения. Текст становится твоей жизнью, со специфическими звуками, цветом, запахом. Со своим голосом. Этот голос рефреном звучит в тексте: «Вы еще не были в гетто? Сходите непременно в гетто…»

Будничный совет, сегодняшняя реальность. Ничего особенного, кроме одного: ты видишь, как открывается пространство, и включается время, и тогда строки Ветхого Завета пересекаются с железнодорожными линиями, ведущими к последней остановке, и словами прощания. Жизнь возвращает детали с фотографической точностью. Главное – не потерять эту нить.

Из подвала дома на территории Варшавского гетто ведет свой рассказ автор: «Сколько дней он просидел в подвале? Месяц? Два? Год? Там только и были что крысы. С одной из них он вел долгие ночные беседы. О, это была умнейшая крыса, с могучим интеллектом. Он звал ее Авраам…»

Авраам-человек и Авраам-крыса.

Образ крысы в литературе вызывал обычно отвращение – это и Мышиный король в «Щелкунчике», это крысы из романа Альбера Камю «Чума», разносчики смертельной болезни, это крысы в романе Оруэлла «1984» – образ тоталитаризма – серой массы, готовой на всё.

Тем изумительнее преображение этого грызуна в рассказе Каринэ, где крыса – антропоморфный двойник человека – является символом добра. Авраам-крыса уходила, возвращалась, снова уходила, снова возвращалась, принося Аврааму-человеку то свечной огарок, то корку заплесневелого хлеба – метафору надежды.

Авраам-человек и Авраам-пророк древней веры, родоначальник еврейского народа – и переклички этой не избежать. Авраам-человек вспоминает свою семью. В этих видениях ему являются круглый стол и сервиз на двенадцать персон: Соня, Шимек, Руфь, Юзек, Суламифь… Конечно, на этом имени мы вздрагиваем – ещё одна перекличка с Библией – «Песнь песней».

Была ли Суламифь? Была ли она? Или это плод его воображения…

При упоминании имени Суламифь неизбежно вновь вспоминается «Фуга смерти»:

Золотые косы твои, Маргарита.
Пепельные твои, Суламифь…

Мы понимаем, что это значит: пепельные волосы еврейской женщины и золотые косы немки Маргариты, символа фаустовской немецкой женщины. Мы знаем, чем эта история закончится, и Авраам-крыса, на мой взгляд – гениальная метафора перевернутого мира, где понятия добра и зла меняются местами: «Память никуда не девается. Невозможно заткнуть дыру. Невозможно не знать. Невозможно не помнить. В этом доме жила Суламифь…»

Авраам не увидел, как ее прекрасные волосы стали пепельными, она сохранила в его памяти свой библейский облик.

Лирический герой и пророк Авраам – два образа из разных времен. Пророк, предвещавший испытания своему народу, и Авраам-человек сходятся в метафизической точке воплощения этого предсказания: в подвале дома внутри гетто. Здесь возникает эффект неразрывности прошлого и настоящего, и наше восприятие, обусловленное этими перемещениями во времени и пространстве, обретает подлинную глубину.

Постоянное сплетение тем – то исчезающих, то появляющихся, как темные и светлые пятна. Светлые – благословение:

«Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение…» (Бытие, глава 12:2)

Темные – вот они:

Всё, что случилось,
Уже потом
Гул, обвал, тишина
Дом, погруженный во тьму,
Вспыхнул огнем

Голая, неприкрытая правда. Цивилизация на краю бездны, и в повествовании нет и тени надежды на то, что мир сможет на этом краю удержаться.
Язык прозы меняется. Протяженная, «кружевная» фраза в рассказе становится жестче и короче, как будто в какие-то моменты у автора прерывается дыхание… Но нет, его должно хватить, чтобы выжить.

Возникающие образы: пророка Авраама, как божественного начала, главного героя Авраама, удерживающего тонкую ломаную линию жизни, соединяющую его прошлое с его настоящим без надежды на будущее, и крысы, как антропоморфного символа добра, – держат на себе эту страшную, абсурдную и человечную историю.
Мы уже говорили о столкновении зашифрованных смыслов. В рассказе «Два Авраама» развязка трагедии расшифрована кодом: «Его ищет только крыса Авраам…» Да, глубоко человечная, потому что герою протянута рука (именно – рука!) крысы, способной оценить всю меру страданий человека.

А на руке моей выжжен номер.
По рваному краю голодного поля
Движутся тени. Стучат лопаты
О стылую землю. О, Боже, правый.
Я вечною жертвой скитаюсь по свету.
Рука Авраама, тень Исаака.
Вот и развязка. Всё чётче. Всё ближе.
Боюсь, мне не справиться с этой ролью.
Сегодня ты – хищник.
А я – добыча.

«Там мальчик, обхватив руками плечи, сидит и видит всё, о чем не смеют рассказать брошенные впопыхах вещи, – он просидит так долго, очень долго, пока не станет древним стариком с пыльным молитвенником, в котором истории, сплетаясь, поведают про овраг, тишину, спешку и неспешность, про дыхание, которого должно хватить до самого конца… – оставляя единственное, пожалуй, – дорогу, которая не заканчивается никогда…»