Владислав КИТИК. Думать о своей судьбе. Памяти Вероники Коваль (17 февраля 1939 – 17 сентября 2023)

Как и у большинства писателей, жизнь Вероники Коваль едва ли протекала легко.  Она родилась в Ленинграде. Из университета вышла, осознав себя филологом не просто по образованию, но и по духу, по складу ума. Проявлению ее в этом качестве способствовали недолгое общение с Константином Паустовским. Позже знакомство с дочерью Арсения Тарковского – Мариной. Эти встречи были ее ярчайшими воспоминаниями и ее тайной гордостью.

После долгих жизненных мытарств и перемен, навсегда переехав в Одессу, она осознала себя прозаиком и оставила этому городу свое недюжинное литературное наследие. Ведь в писательской биографии важны не координаты географического нахождения, а место, где раскрылся творческий потенциал.

17 книг, переданных в библиотеку, Вероника Анатольевна в шутку назвала «отчетом о проделанной работе». Но в беседе с ней открывался другой подсчет. За 22 года, к тому времени связавших ее судьбу с Одессой, из-под ее пера вышло два десятка книг. Если предположить, что два года ей понадобилось на акклиматизацию в социальной атмосфере этого непростого города, порою придирчивого, как жюри, получается в среднем у Вероники Коваль в год выходило по книге. Причем преимущественно сборники художественных рассказов и повестей, хотя в общее «отчетное» число входила и очеркистика.

Сама автор определяет свой любимый жанр как «нон-фикшн». Но чувство вкуса и меры не позволило ей скатиться к публицистике. Насыщенность ее произведений живой образностью, метафорами отдаляло их от выверенного фактажа в пользу выстраданного контекста словесности.

Цитаты, выбранные на вскидку, тому примером. Так, героиня рассказа «Турецкий кофе с привкусом печали», когда «из-за портовых складов Стамбула выкатился оранжевый тюрбан солнца», пишет в дневнике: «Золотой Рог застыл в предчувствии светила. Разгорающееся сияние оставило ночь лишь в изломанном лабиринте улиц. Белые катера сшивали розовой тесьмой пены причалы на противоположных берегах Босфора».

Или – «военный, похожий на Дон Кихота», сцепленные ржавчиной «челюсти замков», «август с сентябрьским привкусом», «улица яркая, как праздник». Или маленькая героиня рассказа «Ищите шляпу», характеризует себя: «Я такого роста, что <…> рядом со мной любой мужчина выглядит орлом». Или такое оригинальное замечание-оксюморон, как «умная, но послушная жена».

Это придавало рассказам, часто драматического содержания, непринужденный оттенок легкой импровизации. Она умела выстраивать материал, экономить энергию слова, достигать выразительности минимальным количеством средств.

Интригующи названия выпущенных Вероникой Анатольевной книг: «Час птицы», «Последний выстрел Купидона», «Во всем виновата Мурасаки», «Ближе к небесам», заглавие да и сам роман «Из жизни Фейи». Помнится, как оживленно проходила презентация книг «Я притворилась кошкой» и сборника «Двойничество». Раскрытые в его новеллах факты из биографий личностей, многим известных, многими любимых – исключительно реальные события. Но присущая жизнеописаниям дуальность подана под собственным углом зрения.

Понятие «двойничество» выведено за рамки представлений о нем, как о простом наличии у человека внешней копии-дублера. Самозванцы – тоже двойники, пишет автор. Двойник прячется в портрете, его могут повторять тень, отражение в зеркале, социальная маска, просто слепок с лица.

Аспект исследования перенесен на alter ego, живущее, наверно, в каждом мыслящем человеке, обращая к проблеме его взаимоотношений со своим вторым – внутренним Я. Заметно проступает расположение В. Коваль к традициям довольно редкого жанра  пастиш (.фр. – pastiche). В отличие от пародии суть его – в додумывании того, что могло бы произойти в дальнейшем с героями уже написанного произведения, как, например, в попытке Брюсова создать продолжение пушкинских «Египетских ночей».

В. Коваль приглашает стать продолжателем нескончаемого спора, что же важнее для художественного произведения: правда или вымысел! И ставит на весы полемики цитату отнюдь не последнего выдумщика Эдгара По, что «правда всякой выдумки странней». Но при этом не забывает пушкинское: «Над вымыслом слезами обольюсь».

Именно в этой полярности открывается образ Черубины де Габриак, как результат розыгрыша, продолженного дуэлью между поэтами Волошиным и Гумилевым. В облике монаха Федора читается покаянный самодержец Александр I, жертвует отказом от женского естества «кавалерист-девица» Дурова ради борьбы за победу отечества. Мистически превращается в двух одинаковых людей писатель Евгений Катаев.

С внутренним Я может быть и конфликт, и резонансное совпадение. Но сердцу Вероники Коваль милее гармония, а ее alter ego более советчик и вдумчивый собеседник, нежели упрямый оппонент. Как автор она не позволяет по отношению к персонажам ни ноток иронии, ни насмешливых намеков или злорадства. Не знающее прагматики, наполненное тютчевским волнением «как сердцу высказать себя», «Двойничество» совпадает с особенностью южно-русской литературной школы, которую отличает любовь автора к своим героям.

Последней у Вероники была книга «Художники-евреи Парижской школы». Она писала ее, уже будучи больной. Тем рельефнее выведены персонажи ─ аристократы духа, чьи имена впечатаны в скрижали мировой культуры. Читатель получает возможность заглянуть в тесноту мастерских и вырваться оттуда на просторы мировых выставок и музеев. Из суетного забытья извлекаются биографии ярких личностей, чьи жизненные коллизии выглядят приключенческой повестью.

Живописцев Парижской школы, столь различных, в целом отличает смелость авангардных решений, поиск новых форм живописи, способов и техник самовыражения и… отменная незаурядность, вера в свою творческую исключительность. Да! Гении не без амбиций!

Но еще В. Коваль делает акцент на то, что судьбы художников одухотворены присутствием в их жизни женщин, без вдохновляющего начала которых сами творцы не мыслили своего творчества. Сиделки, секретари, поклонницы, натурщицы незримо давали побудительный импульс к творчеству и на много лет делались спутницами живописцев, их советчиками, законодателями тайны. Одной из муз, например, для Модильяни была Анна Ахматова. Даже Эйнштейн со своей гениальностью «вывел формулу Бога» благодаря любви к одной из представительниц прекрасной половины человечества («Формула любовного треугольника») – жены скульптора Коненкова.

Наконец, актуальным примером в нынешнее депрессивное время может служить то, что иудейские гены описываемых художников питали каждого жизнелюбием, наделяли стойкостью к невзгодам и непокорным характером, чуждым пессимизма и отчаяния.

Первый, о ком ведется рассказ, Марк Шагал («Прогулка над городом»). Его восприятие полета в картинах исходит из детского ощущения себя «между жизнью и смертью». Улочки родного Витебска продлены у него идеей создания еврейской национальной культуры.

…А вот по парижским мостовым прогуливается эстет и баловень судьбы Амедео Модильяни как «олицетворение  вольного союза художников» («Амедео»), чью судьбу Эренбург назвал «назидательной, как притча».

Нищета шла об руку с посмертной славой Хаима Сутина. Но художник не бежал от преследований нужды, а передавал в картинах страдания, вызванные ею, видя для себя «один фетиш: цвет».

В истории изобразительного искусства имя Леона Бакста (настоящее имя Лейб-Хаим Израилевич Розенберг) связано с эпитетом «блистательный» («Блистательный Бакст»). Неутомимый рисовальщик, вдумчивый поклонник и ярчайший представитель стиля «модерн», он как дизайнер стал законодателем европейской моды начала ХХ века.

Собранная в книге коллекция цветных иллюстраций позволяют ощутить отсвет их гениальности, проникнуться силой творческой интуиции. И – задуматься о цене, заплаченной за право быть знаменитым. Эквивалента ей нет, несмотря на космические взлеты ставок на аукционах. За картину платят долларами или гульденами, за работу над картинами – судьбой. Так ли велика потребность в самовыражении, чтобы жертвовать тем обычным человеческим счастьем, которое называется комфорт и благополучие, терпеть лишения и годы непризнания, чтобы подняться над стандартами жизни? По-моему, это главная мысль книги. Завидовать ли гению? Каждый решает сам…

Между тем, болезнь прогрессировала. Не помогали ни химия, ни забота близких. Последний день жизни Вероника попросила друга, навестившего ее в больнице, спеть «В горнице моей светло» Николая Рубцова.

Проникновенно слушала. Закрыла глаза. Наверное, просмотрела напоследок свою жизнь и стала, как в песне «думать о своей судьбе». О непростой творческой судьбе!

Утром по городу разнеслись печальная весть…

 

Публикации и видеозаписи авторских программ Вероники Коваль

 

Как и у большинства писателей, жизнь Вероники Коваль едва ли протекала легко.  Она родилась в Ленинграде. Из университета вышла, осознав себя филологом не просто по образованию, но и по духу, по складу ума. Проявлению ее в этом качестве способствовали недолгое общение с Константином Паустовским. Позже знакомство с дочерью Арсения Тарковского – Мариной. Эти встречи были ее ярчайшими воспоминаниями и ее тайной гордостью.

После долгих жизненных мытарств и перемен, навсегда переехав в Одессу, она осознала себя прозаиком и оставила этому городу свое недюжинное литературное наследие. Ведь в писательской биографии важны не координаты географического нахождения, а место, где раскрылся творческий потенциал.

17 книг, переданных в библиотеку, Вероника Анатольевна в шутку назвала «отчетом о проделанной работе». Но в беседе с ней открывался другой подсчет. За 22 года, к тому времени связавших ее судьбу с Одессой, из-под ее пера вышло два десятка книг. Если предположить, что два года ей понадобилось на акклиматизацию в социальной атмосфере этого непростого города, порою придирчивого, как жюри, получается в среднем у Вероники Коваль в год выходило по книге. Причем преимущественно сборники художественных рассказов и повестей, хотя в общее «отчетное» число входила и очеркистика.

Сама автор определяет свой любимый жанр как «нон-фикшн». Но чувство вкуса и меры не позволило ей скатиться к публицистике. Насыщенность ее произведений живой образностью, метафорами отдаляло их от выверенного фактажа в пользу выстраданного контекста словесности.

Цитаты, выбранные на вскидку, тому примером. Так, героиня рассказа «Турецкий кофе с привкусом печали», когда «из-за портовых складов Стамбула выкатился оранжевый тюрбан солнца», пишет в дневнике: «Золотой Рог застыл в предчувствии светила. Разгорающееся сияние оставило ночь лишь в изломанном лабиринте улиц. Белые катера сшивали розовой тесьмой пены причалы на противоположных берегах Босфора».

Или – «военный, похожий на Дон Кихота», сцепленные ржавчиной «челюсти замков», «август с сентябрьским привкусом», «улица яркая, как праздник». Или маленькая героиня рассказа «Ищите шляпу», характеризует себя: «Я такого роста, что <…> рядом со мной любой мужчина выглядит орлом». Или такое оригинальное замечание-оксюморон, как «умная, но послушная жена».

Это придавало рассказам, часто драматического содержания, непринужденный оттенок легкой импровизации. Она умела выстраивать материал, экономить энергию слова, достигать выразительности минимальным количеством средств.

Интригующи названия выпущенных Вероникой Анатольевной книг: «Час птицы», «Последний выстрел Купидона», «Во всем виновата Мурасаки», «Ближе к небесам», заглавие да и сам роман «Из жизни Фейи». Помнится, как оживленно проходила презентация книг «Я притворилась кошкой» и сборника «Двойничество». Раскрытые в его новеллах факты из биографий личностей, многим известных, многими любимых – исключительно реальные события. Но присущая жизнеописаниям дуальность подана под собственным углом зрения.

Понятие «двойничество» выведено за рамки представлений о нем, как о простом наличии у человека внешней копии-дублера. Самозванцы – тоже двойники, пишет автор. Двойник прячется в портрете, его могут повторять тень, отражение в зеркале, социальная маска, просто слепок с лица.

Аспект исследования перенесен на alter ego, живущее, наверно, в каждом мыслящем человеке, обращая к проблеме его взаимоотношений со своим вторым – внутренним Я. Заметно проступает расположение В. Коваль к традициям довольно редкого жанра  пастиш (.фр. – pastiche). В отличие от пародии суть его – в додумывании того, что могло бы произойти в дальнейшем с героями уже написанного произведения, как, например, в попытке Брюсова создать продолжение пушкинских «Египетских ночей».

В. Коваль приглашает стать продолжателем нескончаемого спора, что же важнее для художественного произведения: правда или вымысел! И ставит на весы полемики цитату отнюдь не последнего выдумщика Эдгара По, что «правда всякой выдумки странней». Но при этом не забывает пушкинское: «Над вымыслом слезами обольюсь».

Именно в этой полярности открывается образ Черубины де Габриак, как результат розыгрыша, продолженного дуэлью между поэтами Волошиным и Гумилевым. В облике монаха Федора читается покаянный самодержец Александр I, жертвует отказом от женского естества «кавалерист-девица» Дурова ради борьбы за победу отечества. Мистически превращается в двух одинаковых людей писатель Евгений Катаев.

С внутренним Я может быть и конфликт, и резонансное совпадение. Но сердцу Вероники Коваль милее гармония, а ее alter ego более советчик и вдумчивый собеседник, нежели упрямый оппонент. Как автор она не позволяет по отношению к персонажам ни ноток иронии, ни насмешливых намеков или злорадства. Не знающее прагматики, наполненное тютчевским волнением «как сердцу высказать себя», «Двойничество» совпадает с особенностью южно-русской литературной школы, которую отличает любовь автора к своим героям.

Последней у Вероники была книга «Художники-евреи Парижской школы». Она писала ее, уже будучи больной. Тем рельефнее выведены персонажи ─ аристократы духа, чьи имена впечатаны в скрижали мировой культуры. Читатель получает возможность заглянуть в тесноту мастерских и вырваться оттуда на просторы мировых выставок и музеев. Из суетного забытья извлекаются биографии ярких личностей, чьи жизненные коллизии выглядят приключенческой повестью.

Живописцев Парижской школы, столь различных, в целом отличает смелость авангардных решений, поиск новых форм живописи, способов и техник самовыражения и… отменная незаурядность, вера в свою творческую исключительность. Да! Гении не без амбиций!

Но еще В. Коваль делает акцент на то, что судьбы художников одухотворены присутствием в их жизни женщин, без вдохновляющего начала которых сами творцы не мыслили своего творчества. Сиделки, секретари, поклонницы, натурщицы незримо давали побудительный импульс к творчеству и на много лет делались спутницами живописцев, их советчиками, законодателями тайны. Одной из муз, например, для Модильяни была Анна Ахматова. Даже Эйнштейн со своей гениальностью «вывел формулу Бога» благодаря любви к одной из представительниц прекрасной половины человечества («Формула любовного треугольника») – жены скульптора Коненкова.

Наконец, актуальным примером в нынешнее депрессивное время может служить то, что иудейские гены описываемых художников питали каждого жизнелюбием, наделяли стойкостью к невзгодам и непокорным характером, чуждым пессимизма и отчаяния.

Первый, о ком ведется рассказ, Марк Шагал («Прогулка над городом»). Его восприятие полета в картинах исходит из детского ощущения себя «между жизнью и смертью». Улочки родного Витебска продлены у него идеей создания еврейской национальной культуры.

…А вот по парижским мостовым прогуливается эстет и баловень судьбы Амедео Модильяни как «олицетворение  вольного союза художников» («Амедео»), чью судьбу Эренбург назвал «назидательной, как притча».

Нищета шла об руку с посмертной славой Хаима Сутина. Но художник не бежал от преследований нужды, а передавал в картинах страдания, вызванные ею, видя для себя «один фетиш: цвет».

В истории изобразительного искусства имя Леона Бакста (настоящее имя Лейб-Хаим Израилевич Розенберг) связано с эпитетом «блистательный» («Блистательный Бакст»). Неутомимый рисовальщик, вдумчивый поклонник и ярчайший представитель стиля «модерн», он как дизайнер стал законодателем европейской моды начала ХХ века.

Собранная в книге коллекция цветных иллюстраций позволяют ощутить отсвет их гениальности, проникнуться силой творческой интуиции. И – задуматься о цене, заплаченной за право быть знаменитым. Эквивалента ей нет, несмотря на космические взлеты ставок на аукционах. За картину платят долларами или гульденами, за работу над картинами – судьбой. Так ли велика потребность в самовыражении, чтобы жертвовать тем обычным человеческим счастьем, которое называется комфорт и благополучие, терпеть лишения и годы непризнания, чтобы подняться над стандартами жизни? По-моему, это главная мысль книги. Завидовать ли гению? Каждый решает сам…

Между тем, болезнь прогрессировала. Не помогали ни химия, ни забота близких. Последний день жизни Вероника попросила друга, навестившего ее в больнице, спеть «В горнице моей светло» Николая Рубцова.

Проникновенно слушала. Закрыла глаза. Наверное, просмотрела напоследок свою жизнь и стала, как в песне «думать о своей судьбе». О непростой творческой судьбе!

Утром по городу разнеслись печальная весть…

 

Публикации и видеозаписи авторских программ Вероники Коваль