Татьяна БУРДАКОВА. «Осени первая морозь…»

* * *

Моё окно так низко, что проходят
За ним почти со мною вровень люди,
И старики идут, и молодые,
И дети пробегают тоже вровень –
почти – со мной, стоящей за окном.

Окно так низко, но и небо близко –
Его не закрывает дом напротив,
Малоэтажный, давний, человечный.
У дома кто-то посадил тюльпаны,
Мне видно их, стоящей за окном.

Земля живая ближе всех, так близко.
Подтравленная зимним реагентом,
Но всё ещё живая. За грозою
Просеянное принимает солнце,
На ней трава и вековечный мох.

Она покрыта семенами клёна,
Подальше – ива, ясень, вяз и тополь.
Неслышно дышит, поднимая стебли
(пусть и не сплошь, всё больше островками),
Земля, не заточённая в асфальт.

И взгляду, и руке, и слуху близко
Всё это вместе в теплоте предлетней,
Доверчивое, сильное, родное
На крохотном фрагменте мирозданья
Доступно мне, стоящей за окном.

И разноцветье, и разноголосье –
От говора до зябликовой трели,
От лая до шмелиного камланья.
И всё б не странно так,
Когда бы это
Не всё ещё Москва.

 

* * *

Ко дню рождения сестры в октябре

Стойкого чувства завязь. Засекречивание темы.
Осени первая морозь. Сверкающие хризантемы.
Смешливый ребёнок, отважно приближающий йод к ранке,
Ранящий сам невольно. Самый суровый ангел.

Поверенный в тайны сердца – от невыразимых детских,
Связной и хранитель верный открытых дверей соседских,
Я помню тебя свёртком, а ты меня – выше башен,
Но я иногда забываю, кто же из нас старше.

Подвластны тебе ритмы стежков и воздушных петель,
Лугов живые палитры… о да! я была свидетель,
Как снялись с земли растенья – послушно пошли за тобою,
Платки, пелерины и платья собою они покроют.

Я – в диком лесу. Ты – фея просторного вольного сада.
Мы ходим друг к другу в гости, готовим разгадок клады,
Врачуем старые боли, справляемся с квестами рода
И часто вдвоём ступаем туда, где не знаем брода.

Когда ясным днём вешним, приоткрыв у окна створку,
Ароматных подобий солнца мы поставим на стол горку,
Отшагавшие пульс к пульсу непростые свои вёрсты,
С нами бабушки все,
завещавшие нам: сёстры.

 

Смерть белого пиона

Он не завял, поник всего лишь,
Не сморщился, не потемнел,
Он будто сам, по доброй воле,
Едва коснулись, облетел.

Упал к ногам барашком пены,
Лебяжьим пухом, конфетти,
Легко встречая перемены,
Готовясь к долгому пути.

Последнее преображенье,
Метаморфоза красоты –
Цветка густое оперенье,
Сорвавшееся с высоты.

 

* * *
Пыльца мотыльков, воздух солнечный, струны эфира.
И вся
нежность мира,
разлитая в дымке апреля.
Ей нужно так мало. Нет радостней тёплого утра,
Когда разбудили до срока волшебные флейты
В подвижных и гибких руках ее лиственных братьев.

И с чьих-то ресниц, как с трамплина над ласковым морем,
Она начинает свой день.
О, не бойтесь, подруги –
Они вам верны, те, кто ей улыбается тайно.

Гремучие реки кипели в крови –
Обошла все пороги.
С утра она легче тумана. А если сгорала –
Она забывает всё то, от чего умирала,
И помнит себя только заново новорождённой.

И словно не падало засветло небо на плечи,
И не собиралось по атомам звонкое сердце.
И словно от века – не снова и не из безмолвья –
И сны невесомы, и льется дыханье свободно.

Чем больше она открывает тебе свои тайны,
Тем реже тревожит тебя обветшалая правда.
Земли не касаясь, её провожает бажовская змейка…
Подумай,
может ли она
быть
вообще чьей-то.

 

* * *
Жизнь тебя от многого отговорила:
Не маши рукавом – полетят далеко кости.
Не на том ты пиру и не те за столом гости,
Волшебства не всевластна, не повсеместна сила.

Всё равно прослывёшь неумехой среди эффективных
И дурнушкой по версии топовых приложений.
Будешь крылышки мастерить для чужой рутины,
Понесётся по будням твой неуловимый гений.

Ты полюбишь людей, несмотря на тупые стрелы –
Безнадёжней и злей не найти детей у природы.
Ты направишь свой взгляд за привычные их пределы,
На кого ты посмотришь – тот знает, что будто в воду.

От июльской земли набирайся тягучей силы,
Изучай кору, под которой взбегает к небу
Кровь твоих нелукавых и прямо глядящих предков,
Кто стихиями всеми по всем сторонам на страже.

Ожидай у родного ключа, отпусти волненье.
Всё изменится скоро. Поблизости волк и каурка.
Плена нет – значит, нет и освобожденья.
Да пребудет с тобою твоя лягушачья шкурка.

* * *

Моё окно так низко, что проходят
За ним почти со мною вровень люди,
И старики идут, и молодые,
И дети пробегают тоже вровень –
почти – со мной, стоящей за окном.

Окно так низко, но и небо близко –
Его не закрывает дом напротив,
Малоэтажный, давний, человечный.
У дома кто-то посадил тюльпаны,
Мне видно их, стоящей за окном.

Земля живая ближе всех, так близко.
Подтравленная зимним реагентом,
Но всё ещё живая. За грозою
Просеянное принимает солнце,
На ней трава и вековечный мох.

Она покрыта семенами клёна,
Подальше – ива, ясень, вяз и тополь.
Неслышно дышит, поднимая стебли
(пусть и не сплошь, всё больше островками),
Земля, не заточённая в асфальт.

И взгляду, и руке, и слуху близко
Всё это вместе в теплоте предлетней,
Доверчивое, сильное, родное
На крохотном фрагменте мирозданья
Доступно мне, стоящей за окном.

И разноцветье, и разноголосье –
От говора до зябликовой трели,
От лая до шмелиного камланья.
И всё б не странно так,
Когда бы это
Не всё ещё Москва.

 

* * *

Ко дню рождения сестры в октябре

Стойкого чувства завязь. Засекречивание темы.
Осени первая морозь. Сверкающие хризантемы.
Смешливый ребёнок, отважно приближающий йод к ранке,
Ранящий сам невольно. Самый суровый ангел.

Поверенный в тайны сердца – от невыразимых детских,
Связной и хранитель верный открытых дверей соседских,
Я помню тебя свёртком, а ты меня – выше башен,
Но я иногда забываю, кто же из нас старше.

Подвластны тебе ритмы стежков и воздушных петель,
Лугов живые палитры… о да! я была свидетель,
Как снялись с земли растенья – послушно пошли за тобою,
Платки, пелерины и платья собою они покроют.

Я – в диком лесу. Ты – фея просторного вольного сада.
Мы ходим друг к другу в гости, готовим разгадок клады,
Врачуем старые боли, справляемся с квестами рода
И часто вдвоём ступаем туда, где не знаем брода.

Когда ясным днём вешним, приоткрыв у окна створку,
Ароматных подобий солнца мы поставим на стол горку,
Отшагавшие пульс к пульсу непростые свои вёрсты,
С нами бабушки все,
завещавшие нам: сёстры.

 

Смерть белого пиона

Он не завял, поник всего лишь,
Не сморщился, не потемнел,
Он будто сам, по доброй воле,
Едва коснулись, облетел.

Упал к ногам барашком пены,
Лебяжьим пухом, конфетти,
Легко встречая перемены,
Готовясь к долгому пути.

Последнее преображенье,
Метаморфоза красоты –
Цветка густое оперенье,
Сорвавшееся с высоты.

 

* * *
Пыльца мотыльков, воздух солнечный, струны эфира.
И вся
нежность мира,
разлитая в дымке апреля.
Ей нужно так мало. Нет радостней тёплого утра,
Когда разбудили до срока волшебные флейты
В подвижных и гибких руках ее лиственных братьев.

И с чьих-то ресниц, как с трамплина над ласковым морем,
Она начинает свой день.
О, не бойтесь, подруги –
Они вам верны, те, кто ей улыбается тайно.

Гремучие реки кипели в крови –
Обошла все пороги.
С утра она легче тумана. А если сгорала –
Она забывает всё то, от чего умирала,
И помнит себя только заново новорождённой.

И словно не падало засветло небо на плечи,
И не собиралось по атомам звонкое сердце.
И словно от века – не снова и не из безмолвья –
И сны невесомы, и льется дыханье свободно.

Чем больше она открывает тебе свои тайны,
Тем реже тревожит тебя обветшалая правда.
Земли не касаясь, её провожает бажовская змейка…
Подумай,
может ли она
быть
вообще чьей-то.

 

* * *
Жизнь тебя от многого отговорила:
Не маши рукавом – полетят далеко кости.
Не на том ты пиру и не те за столом гости,
Волшебства не всевластна, не повсеместна сила.

Всё равно прослывёшь неумехой среди эффективных
И дурнушкой по версии топовых приложений.
Будешь крылышки мастерить для чужой рутины,
Понесётся по будням твой неуловимый гений.

Ты полюбишь людей, несмотря на тупые стрелы –
Безнадёжней и злей не найти детей у природы.
Ты направишь свой взгляд за привычные их пределы,
На кого ты посмотришь – тот знает, что будто в воду.

От июльской земли набирайся тягучей силы,
Изучай кору, под которой взбегает к небу
Кровь твоих нелукавых и прямо глядящих предков,
Кто стихиями всеми по всем сторонам на страже.

Ожидай у родного ключа, отпусти волненье.
Всё изменится скоро. Поблизости волк и каурка.
Плена нет – значит, нет и освобожденья.
Да пребудет с тобою твоя лягушачья шкурка.