RSS RSS

Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа

“Уезжайте отсюда. Ей-богу, уже пора”.

Гоголь, “Ревизор”

 

Часть первая

 

МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ

 

“Люблю я звездную России снежной сказку”.

Бальмонт

 

“Как на беленький снежок

Вышел черненький жидок”.

Детская считалка

1

Илья проснулся от холода. Самодельная железная печка к утру остыла, а отопление нынче по Москве на ночь отключали. Кучи угля во дворах охраняли добровольцы из жильцов – отважно топтались в тулупах, жгли костры, стучали колотушками – отгоняли нечисть ночи, лезущую погреться. Да и днем батареи чуть теплились. Что, впрочем, внушало надежду – засыпанная снегами Свято-Беляевская Котельная пыхтит, едва пышет, но (нашими молитвами!) все ж не засыпает в сугробе. Глядишь, когда и поддаст, обогреет… Бог, конечно, есть, хотя и не всегда. Временами, высыпаниями.

Было еще безвидно. Говоря языком Книги, розоперстое Шемешко не спешило ишшо итти из яранги по насту небесному. Темно, как в мешке. А ведь у нас, между прочим, покамест малотемный бок года. Сильнотемный, однако, впереди.

Илья полежал, прислушиваясь. Привычно выло за окном – весенняя пурга пугала, разбойничала, вьюжила, швыряла снегом, заметала тропинки к подъездам. Сказано же – сделалась метель.

За стеной ворочался, скрипел циновкой сосед Рабиндранат, трудолюбивый дервиш в высоком колпаке, обычно трясущий миской для подаяний подле метро Беляево. Рано еще. Ранехонько. Но пора в школу.

Илья часто представлял себе, как неким славным утром он, умеренно дрожа, входит в класс с журналом под мышкой и учащиеся лениво встают, нехорошо переглядываясь: “Очередной отец Учитель пришел!” Как это где-то: “Гимназистки румяные в белых пелеринах стоят шпалерами”. Да уж. Приветственно машут шпицрутенами!

Он откинул лохматые шкуры, которыми укрывался, спрыгнул с кровати и, ежась, пробежал босиком по неструганому полу к выключателю. Лампочка зажглась, что означало – повезло. Заслужил свет. Хотя, естественно, расслабляться не следовало – вон сосед снизу, Юмжагин, высчитал, что за последнюю четверть луны гасло зна-ачительно больше разов, нежели пальцев по норме на человечьих конечностях (ну, кто, не приведи, вблизи Котельной живет или, наоборот, под Пилорамой – тех отбрасываем). Юмжагин все записывает, узелки делает, зарубки ставит – пытается уловить закономерность. И в буран тухнет, и в затишье, и в сумерки, и на рассвете. Э-эх, мерзлота наша вечная! И трубы лопнут, и калоши сопрут – было, было все и ничего не будет нового…

Илья сунул ноги в обрезанные валенки и пошел к печке, за занавесочку, где стояло нужное ведро.

Это сосед, который за стенкой, Рабиндранат, все звал, помнится, одно время – а пойдем, сагибы, выдолбим возле подъезда общий сортир – тепло, уютно, благовоние, светильник возжжем, замочек навесим, никто посторонний не нагрянет, а у своих у каждого ключи – пользуйся, воспаряй!

Фаланстер такой! Мечтатель! Куда там. Лампочку же сразу выкрутят, замок заест в самый напряженный момент, дверь постепенно выломают, и будут на обледеневшем полу расти сортирные сталагмиты, и придется, установив поквартирную очередность, скалывать их ломом… Все это легко предугадывается.

Да и не стоит изощряться, проще надо, оккамней. Вон есть ведерко за занавеской, ну и славно. Выносить вот только… В окно бы хорошо выплескивать (тоже простое решение) – “на счастливого!”, да потом греха не оберешься.

Илья приподнял край мешковины, которой было завешено слюдяное окошко, и выглянул на улицу. С высоты третьего этажа терема открывался давно знакомый вид – заснеженный двор-свалка со смерзшимися в диковинные кубы и пирамиды отходами. Возле подъезда – старый снежный идол с ведром на голове – для отпугивания мелких летающих гадов, обыкновенно роющихся на помойке и повадившихся что-то забираться в подъезд – надо полагать, гадить.

Мело, но не очень. Не завывало. Стихало постепенно.

Он снял с батареи завернутую в одеяло кастрюльку с вареными клубнями, сел на кровать и принялся завтракать, одновременно просматривая потрепанную тетрадку с Планом Урока – плодом долгих холодных вечеров, раздумий и скрипений песцовым перышком.

После еды он быстро и привычно собрал заплечный мешок (пара одеял, фляжка с компотом из снежевики, несколько клубней в тряпочке, письменные принадлежности, еще кое-какие нехитрые пожитки) и пошел в прихожую.

Там Илья, кряхтя, влез в тулуп, обязательный топор аккуратно прикрепил под мышку в веревочную петлю, снял с вешалки из песцовых рогов мохнатую шапку и нахлобучил на голову – так, чтобы хвосты с шапки свисали на спину. Зачерпнул напоследок кружкой воды со льдинками из питьевого ведра, омыл кончики пальцев, умываться не стал – на мороз идти, отодвинул засов и выбрался на лестничную площадку.

Тут все было привычно. За ночь кто-то навалил в углу, поленившись дойти до обугленной шахты давно сгоревшего лифта. Мезузу на дверном косяке снова расковыряли гвоздиком, на самой же двери тем же гвоздем было свеженацарапано: “Сивонисты Чесночные – прочь, вон отсель! И будет так…”, “Здесь живет Жид”.

С добрым утром, ребята!

Соседские двери, обитые шкурами и мехами, увешанные подковами, смотрели мрачновато, вроде как молчаливо гневались – живет, живет один такой, затесался.

Илья решительно поправил топор под мышкой и, натягивая на ходу толстые рукавицы, стал спускаться по лестнице. Ступеньки были по обычаю заплеваны, перила замысловато изрезаны и старательно вымазаны жиром и кровью, стены в подъезде сплошь изрисованы сценами удачной охоты и счастливого собирательства.

Вон и сам Илья изображен – взгляни и вспомни – “Группа жильцов поймала песца” (они, значит, грозно подъяв топоры, стоят на четвереньках на краю Хитрой Ловушки, а песец хрипло ревет и мечется по дну).

…Ша-а-а-рахх!!! Струя горячих помоев шваркнулась сверху в лестничный пролет, обдав Илью вонючими брызгами. Он взревел раненым песцом и мгновенно отпрянул к стене.

– Ты что же это творишь, ничтожество?! – растерянно бубнили наверху. – Ты же это аккурат кого-то того этого! Нам же потом за это, это самое…

– А ничего подобного! – бойко отвечал женский голос. – Ничего и не стряслось! Это ж наш еврейчик подъездный. Нехай…

Илья на цыпочках спустился вниз, быстренько просмотрел накарябанный на фанерке график дежурств по расчистке входа от снежных завалов (не его очередь, хорошо), перешагнул вечную неиссыхающую лужу мочи у двери в подъезд, осторожно вышиб дверь и вышел, как и предлагалось выше, вон.

2

С серого неба падал снежок. Белый пепел. Потихоньку курились трубы Котельных. По тропинкам от дома брели к метро закутанные люди, тянули детские саночки с лопатами, обернутыми в мешковину, ведрами и кошелками – выкапывать из-под снега позеленевшие клубни, собирать запорошенную ягоду, искать по сугробам съедобные коренья на варенье.

Илья шел быстро, обгоняя плетущихся бедолаг. Это напоминало легендарный поход с тазами на Ледяной ручей, походило на Исход наперегонки. Вперед, вперед! Он торопился в школу.

В учительскую семинарию Илья попал уже по возвращении из Войска Русского.

Было так – сразу после школы (учился на отлично, но медаль зажилили, а при выпуске привязывали веревкой за ногу и заставляли плясать камаринского с шалью – упал он тогда и расшибся, губу зашивали, да криво вышло), да, так вот, сразу после школы он поступал в Университет на механико-математический факультетишко, на отделение небесной механики, и срезался на устном экзамене (что-то не мог вспомнить какие-то гнусные свойства двух взаимно перевернутых треугольников), еще тополиный мох шел со снегом, как сейчас помню, добавляя беспросветности. Его вытолкали взашей и следом шапку в коридор выкинули. Он ее подобрал, отряхнул о колено, плюнул на прощанье на стенд с местными угодниками и ушел – да не хотите и не надо! Устроился до армии в пролы на ближайшее коптящее предприятие, в основном что-то поднося или что-либо оттаскивая. Пил в перекур хвойный отвар, обсасывая попадавшиеся иголки, сидя на корточках в углу бытовки и передавая помятую кружку по кругу замызганным коллегам. Пел с ними псалмы, потихоньку раскачиваясь, а после работы посещал кружок, где читали “на прокол” и толковали Книгу – пытался, ребе побери, разобраться в происходящем.

Потом загребли в армию, в Могучую Рать, где многое пересмотрелось, переоценилось (армия быстро просветляет оптику мирным очкарикам – нарядами на мытье очков), сложное выражение “механико-математический” уже с трудом выговаривалось, а сокращение “мехмат” просто казалось чурбанским заклинанием, а уж учиться там!.. И, одолев два годовых пролета, ровно семьсот тридцать шагов, и взяв в котомку обитый белым бархатом дембельский альбом, он бодро пошел в педагогический (на экзамены являлся, конечно, в грубой шинели, на костылях!) – тут тоже была, хотя и зачаточная, математика, но кроме того – много девочек, что после казармы казалось чудесным и важным – цветник-с! К последнему курсу по ряду причин Илья ввел новое определение – серпентарий. Студент ты наш Ансельм!

А сейчас у него начиналась практика, и этим московским морозно-мужицким утром он поспешал по тропинке, как дружные герои Питера Старшего – в школу, в школу…

“Девчонка-практикантка входила в класс несмело”, – вспомнилось ему внезапно жалостливое песнопение.

“Я вам, козявкам, покажу – несмело! – зарычал тут же проснувшийся в Илье бравый Сержант Старший. – Ух, я вас!..”

В армии Илья, иноверец, дослужился до широкой лычки, прошел боевой путь в хозяйственном взводе – командиром отделения хлеборезчиков. В отделении у него было два бойца – Ким и Абдулин. Да, выпала такая доблестная служба – разгружать лотки, нарезать буханки, выдавливать из бруска масла строгие кругляши (по десять на тарелку), колоть и раскладывать сладости – по сорок кусочков туда же… И пока роты, не умеющие различить руки, гремели сапожищами на плацу (“Хаотическое движение манипул, – меланхолично бормотал сноб Абдулин. – Копошащаяся каша… Планктон мне друг…”), они резали, кололи, выдавливали, раскладывали. С рвением дровосеков кромсали на мелкие щепки сдобные просвирки к увольнительным воскресным причащениям. И мечтали они, что когда вернутся домой – несомненно окрепшие, как ни странно – отощавшие, но пространством и временем полные, словно колобки, и в окружении радостных родственников прилягут за пиршественный стол, то прежде всего схватят краюху лепешки, четыре осколка сладкого, шматок маслица – все такое родное! – и только тогда приступят к приему пищи. Хозвзвод мало отражен в летописях, а жаль. Не всем же дано усмирять племена, кому-то приходится свершать таинства – р-рэзать хлебы, раздумывая, как об этом написать девушкам в берестяных грамотках.

О, окошко хлеборезки, обитая железом амбразура в стене, в которую, не солоно хлебавши, нощно и денно долбили “деды”, так что уже надоело закрывать ее грудью, да и перепонка в левом ухе под шумок тихо лопнула, и Илья, ничтоже сумняшеся, вывесил апокрифическое: “Вот, вы матом ругаетесь, а потом теми же руками хлеб ядите”, но втуне… Но участи своей сквернавцы все-таки не избегли – колесовали их всех потом на льду перед строем, сорвав значки, уже перед самым Приказом – за мятеж в банях…

Кстати, об девушках. Надо бы позвонить Люде, вон как раз телефонная будка. Предупредить, что могу задержаться, молить о снисхождении, просить не отменять долгожданной встречи.

Люда Горюнова, староста его группы, была синеглазой, строгой и красивой. А он был такой страшила мудрый и бельмастый, истребитель клубней в тряпочке. Ему давно хотелось постоянно быть рядом и, скажем так, касаться. Целовать края одежды, полы полушалка. Облизываясь. Ух, Людоед! Однако он должен был каждый раз заново трудоемко завоевывать это сладкое право. Его как бы спокойно отталкивали, равнодушно отпихивали, холодно не дозволяли. Обыкновенная скучная история. Утешало лишь то, что ей не нравился никто. Возникала зыбкая гипотеза, что надо просто расстараться и угораздить оказаться у ног в нужный момент. Илья вспомнил, как на Красную Горку он прыгал через глубокий сторожевой ров с кипятком возле ее дома – был студеный весенний вечер, скользко, довольно-таки внизу чернели разрытые трубы, оттуда поднимался тухлый пар, он загадал, что получится с Людой (“Трах-тах-тах в мерцаньи красных лампад”, как писал преображенный белонощник Сан Саныч), если перепрыгнет – и, разогнавшись, сиганул, ну и не сварился, а благополучно перемахнул, вроде как даже обновленный – кожа с валенок слезла. Но ничегошеньки не изменилось! Не допрыгался! Страдания. Ему совершенно необходимо было видеть ее каждый день или хотя бы звонить ей.

В телефонной будке стекла были изначально выбиты и заделаны фанерой, жестяная дверь хлопала на ветру, на полу намело снегу. Илья втиснулся внутрь и увидел, что аппарата нет. Вернее, он был вырван с мясом и валялся в углу, где его вдобавок еще и добивали ломом. Кто, зачем? Адепты-приятели бедного древнего ткацкого подмастерья – луддить, так сказать, пачинять? Эх-х, хамовники!.. Он носком валенка слегка поворошил разрушенное. А следующая будка теперь только возле метро, у подземного перехода. Илья расстроенно вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Вниз по Маклаянной, держась ближе к домам, протрусил верховой разъезд Армии Спасения Руси – “дикие архангелы” – пятеро всадников с пиками за спиной, с нагаечками – патрулировали, цепко оглянулись на Илью – бачь, дичь! – покачивались крылья по бокам седел горбунков, навоз дымился на асфальте.

Проваливаясь по колено в снег, Илья торопливо вскарабкался по обледенелым наклонным мосткам на положенную ему дорогу. Передохнув и отдышавшись, он затопал по обшитым досками трубам теплотрасс, перешагивая через флегматичных лохматых лаек, дремавших на проглянувшем тусклом весеннем солнышке. Илья их не трогал, что очень их удивляло и даже настораживало, потому что каждый прохожий русский человек, как это принято среди русских людей, пырнет, бывало, сапогом, точно считая это непременною своею обязанностью. А этот какой-то… Холоден.

Справа вдоль трассы тянулись жилые многоэтажки с обвалившимися балконами, ржавыми водостоками, вывешенными за окно авоськами с приманкой, дряхлыми покосившимися крестами на крышах. Слева на пустыре дико чернело заброшенное здание древнего собора – некогда, по преданию, там, в лабиринтах, Ожиревший Поп, икая, порол любезных сердцу девок. Сейчас оттуда поднимался густой жирный дым – жгли покрышки, выкуривали песцов из их хаток.

Сторожевая “вертушка” на коротких широких лыжах прошла низко над крышами, дала гудок на раннюю молитву, тарахтя, улетела по направлению к Теплому Стану.

Вон старое капище виднеется, идолы с отбитыми носами, по грудь в снегу. Когда-то, перед выпускным, ходили здесь “на стенку” со сварогскими. Шрам глубокий на скуле с той поры. А вот уродливый рубец на шее армейский уже – работа “деда”-сикария, горбушку от него Илья утаил. Удавили того вскоре на ремне в каптерке, за другое…

Илья остановился и протер очки, слегка занесенные снегом. Ба, наконец, и знакомый столб с дощечкой “Беляево”, и все вокруг, как и подобает, белым-бело, маленькая церквушка Покаянная-на-Маклаянной, часовенка, грустный ряд сгоревших киосков за оградками, а за ними – искомая телефонная будка.

Он проник в нее и немедленно горестно плюнул. Здесь аппарат присутствовал, висел, приваренный насмерть, на месте, зато трубка была срезана. Э-хе-хе, Яхве ж ты мой… Он машинально потрогал огрызок провода. Ну что же это за безобра…

Тут Илью грубо схватили сзади за воротник и выдернули наружу. Он чуть не потерял очки, они свалились у него с носа и повисли на шнурке. Давешний патруль “диких архангелов” окружил будку.

Из ноздрей горбунков валил пар, падала хлопьями пена, мохнатые гривы свисали до земли, на уздечках позвякивали примороженные скальпы по обычаю курганников. Перегнувшись с седла, огромный усатый мужик в песцовой бурке с черными имперскими цифрами двухсотника на эполетах Армии Спасения Руси держал Илью за шиворот и зорко в него вглядывался. Потом заговорил тихо и страшно, тяжело дыша в лицо Илье грибным перегаром и прокисшей травой:

– Ты што ж, ж-жидюга, по будкам ползаешь?!. Трубки православные режешь?!

– Не я это, батюшка двухсотник! – отчаянно вскричал Илья. – Навет это! Было так, Отец-Командир, уже так было, я только зашел…

Спас Илью толстый тулуп, спас мешок за плечами да подшитый тряпками малахай на голове – отведал он плеточки сполна!

Бежал Илья к подземному переходу, к спасительным ступенькам вниз, изо всех сил бежал, закрывая руками жалкую свою рожу, исковерканную страхом, и причитая “Ой, Зверь в мир!”, а батюшка двухсотник скакал сбоку и лупил, лупил с оттяжкой нагайкой под веселые крики чубатых патрульных.

Не помня себя, Илья ссыпался в подземный тоннель и, загнанно дыша, кинулся к тяжелой вращающейся двери – входу на станцию, расталкивая по пути спешащих посадских с кошелками, отпихивая теток, торгующих болотной ягодой в кулечках, спотыкаясь о греющихся местных зимогоров, тихо сидящих у стен на корточках.

На станции тускло горели плафоны. Илья зубами стянул правую рукавицу и показал в окошечко дрожащий мизинец с выколотым на нем проездным на нисан месяц.

Старушка открыла узенькую железную калитку, он протиснулся боком.

Эскалатор медленно уползал в теплую темноту. Оттуда несло сыростью, со стен гулко капала вода. Илья плюхнулся прямо на ржавые ступеньки – ноги не держали, трясущимися руками стянул с головы малахай, вытер песцовым хвостом мокрый лоб. Уф-ф… Замела поземка, да мила подземка… Эскалатор, поскрипывая, тащил его вниз, к поездам.

image_printПросмотр на белом фоне
avatar

Об Авторе: Михаил Юдсон

Литератор, автор множества критических статей и рецензий, а также романа «Лестница на шкаф» (Санкт-Петербург, Геликон плюс). Печатался в журналах «Знамя», «Нева», «22». Проживает в Тель-Авиве, работает помощником редактора журнала «22».

One Response to “Михаил ЮДСОН ● Лестница на шкаф ● Сказка для эмигрантов. Главы из романа”

  1. avatar ГалинаGalyna says:

    Грустная сказочка…Хотелось бы оптимизма.А взять неоткуда, увы.Жизнь как жизнь.

Оставьте комментарий