RSS RSS

Женя БРЕЙДО. Первые шаги. Глава из романа

Андрей Бранадский переживал безумие первых недель эмиграции.

Он разговаривал с людьми, ходил в учреждения, оформлял документы, но практически не запоминал ни лиц, ни имен. Что он делал и зачем, стало как-то проясняться потом, но и через много лет, хотя он детально помнил почти каждый год жизни, первые месяцы в Америке вспоминались неточно и смутно. Картинка была смазанной, туманно-расплывчатой, как вид на Гудзон в плохую погоду. Изумление сменялось растерянностью, на смену им приходило ощущение нереальности происходящего. Он был в другом мире, но мир этот почему-то оказывался не столько вовне, сколько внутри него. Хотя снаружи все тоже было другим – дома, квартиры, а главным образом – люди. Знакомые как-то расслабились, а незнакомые – на улицах, в метро, автобусах – выглядели беззаботными и ненатужно радостными. Они улыбались ему, случайному прохожему. Дома он такого, пожалуй, никогда и не видел, ну разве по большим праздникам. Но не было вроде праздника. Да и веселье по праздникам было хмельное и бездельное, а тут спешат люди по делам и улыбаются. Если заметят, что человек замешкался или что-то ищет, тут же спрашивают, не нужна ли помощь.

А у него внутри будто натянутая струна и он старается этой струной улыбнуться в ответ, и она медленно, нехотя ослабевает как туго затянутый галстук. Страшно, тревожно и в то же время легко, тяжело на душе и весело одновременно. Вокруг чужой, непонятный мир, но не страшный, скорее доброжелательный. Андрей с трудом, через силу начал открываться ему навстречу.

Оказалось, что он не умеет делать элементарных вещей –пользоваться банкоматом, стиральной машиной, уличным телефоном, даже в метро нужно учиться ездить. Все это ерунда, конечно, но Андрей чувствовал себя придурком-второгодником в школе для переростков.

В первые недели он звонил ежедневно, каждый раз спотыкаясь о пересчет времени, и все равно этого было мало. Иногда с изменившимся лицом вдруг бросался к телефону в безумной беспричинной тревоге. Что с ней?! Где она сейчас?! Сколько там времени?! Два слова – и вроде отлегло, на лице дурацкая блаженная улыбка, внутри покой и расслабленность. Ровно на минуту.

Они хотели этого вместе. Бродили по любимому городу и чувствовали, будто он отбрасывает, выталкивает их. В притихших арбатских переулках, старомосковских, цветаевских – ковровые дорожки перед крикливыми фасадами, суетятся наглые люди в скоморошьих пиджаках – малиновых, красных, зеленых. Золотые цепи на бычьих шеях, бритые затылки. Вот так прямо из центра Москвы они и перешли в анекдоты. Но поначалу все казалось серьезным. Как будто шпана с окраин завоевала город. Так оно и было, в сущности. Да еще невесть откуда взявшиеся в таких количествах бандиты. Быдло, новые хозяева жизни. А интересно, это так же смотрелось в восемнадцатом, в двадцатые? Кожаные комиссарские куртки, галифе, сапоги. Из города хотелось немедленно бежать. Куда? Тогда они впервые заговорили, что нужно уезжать, не из города, из страны. Многие знакомые тихонько собирались – кто на время, кто навсегда. Но это не меняло обычного ритма жизни, каждодневных забот. И разговоры об отъездах и сами отъезды становились рутиной.

Деньги теряли смысл, потому что их никогда не было. Заработать даже просто на еду и одежду привычным трудом стало невозможно. Все куда-то стали ездить, что-то продавать. Андрей с Аней ничего продавать не умели.

Зато вдруг возникали и даже удавались какие-то безумные проекты. Один знакомый поэт, наскучив стихами, основал Институт сновидений. Бывшие советские люди стали бодро присылать свои сны, записанные на тетрадных листках в линеечку. Снились им, преимущественно, Ленин, Сталин и романтичные юноши из соседнего ПТУ. Правда, писали в основном пенсионеры и девицы в период полового созревания – остальным было некогда. Андрею платили там зарплату месяца два.

Кроме быдловатости, во времени обнаружилась отчетливая художественная жилка, свежий ветерок свободы почувствовали все. Никто не гнал людей ходить строем, не заставлял вставать под знамена. И они впервые как-то разбрелись. Правда, идти было особенно некуда.

Аня с Андреем выросли в твердой уверенности, что мир вокруг Советского Союза можно увидеть только на картинках. Причем и картинок было удручающе мало. Незыблемость советского порядка не позволяла помыслить о чем-нибудь другом.

Сейчас оказалось, что больше всего на свете безумно хочется видеть мир. Это было не любопытство к новому, а задавленная мандельштамовская «тоска по мировой культуре». Желание вырваться из клетки совпало с порывом убежать из города. Переулочки, закоулочки, с детства любимые дворики, особняки вдруг заговорили на фене из подворотен, ощерились золотыми зубами откинувшихся с зоны паханов и сявок. Слова «известный вор в законе» зазвучали в газетах много почтенней, чем «народный артист».

И все-таки страшно было решиться. Рискнуть в одночасье всем, какой-никакой, нелепой, но сложившейся жизнью, любимой работой, полагаясь на одну удачу и жизненную хватку, к которым Андрей и здесь-то относился очень скептически. И ведь никто не только не угрожал стереть в лагерную пыль, а даже с работы не выгонял. Наоборот, ценили и палок в колеса не ставили.

Как вот вдруг придти и сказать в Институте, что уезжаешь?! Вроде ничего не делаешь плохого и все всё понимают, а все равно как будто что-то предаешь или кого-то.

Фантом, мираж, но разве культура не состоит из фантомов, неуловимых образов, бесплотных связей, мыслей, в конце концов?! Плохая страна, но своя, можно ли, позволено ли просто ее оставить? Бросить людей, с которыми дружил, был близок, делился иногда последним, стать для них чужим? Можно дружить и через океан. Конечно, можно, но так, да не так.

А изменить в ней что-нибудь самому? Вроде до власти теперь рукой подать. С этим губернатором вместе учились в университете, с тем министром были в одной компании. Ага, как же. Это Россия. Андрей усмехнулся самой этой мысли, придет же такое в голову. Губернатор с министром теперь – элита, а ты – народ. Да и самому западло, придешь – ты уже вроде проситель, хоть и всего лишь представил записку «О переустройстве Академии наук». Отмахиваются высокомерно и нетерпеливо – не нужно, не ко времени. Все же его пригласили тогда на заседание в правительство.

Андрей искренне ожидал увидеть разумных людей, пекущихся о благе страны, а увидел до боли знакомые одинаковые плоские рожи комсомольских секретарей и райкомовских инструкторов. Он прекрасно помнил их, инкубаторских, по университету.

Почему-то новая власть состояла из старых советских карьеристов, как бы они теперь ни назывались – министры-реформаторы, тертые хозяйственники, бывшие чекисты, олигархи, – и была такой же бездарной и безжалостной, как и прежняя. Поэтому никак не верилось, что у нее что-нибудь выйдет. Без божьего дара ничего толком не выстроишь.

И Андрей говорил, распаляясь, с тоской и болью, что земля эта проклята, выжжена стукачеством и вековой подлостью обречена на медленную погибель. А если и возродится через сто, двести лет, так что проку, жизнь одна. Аня, прикусив губу, молча слушала.

И вот Рубикон перейден. Нью-Йоркские мосты и небоскребы куда более реальны, чем оставшаяся где-то там Москва.

Он вспомнил старый фильм «Ватерлоо». Наполеон, высадившись со своим батальоном, марширует по югу Франции, и один из его «старых ворчунов» тихо говорит другому: «Слева – река, справа – горы. Путь – только вперед».

Только вперед, и Андрей так же, как тот гренадер и его император, был беспричинно уверен в успехе.

В первые дни Андрей как бы не замечал города, не видел никаких небоскребов, а только унылые бруклинские многоэтажки. Они были идеальным фоном, т. е. не запоминались и не обращали на себя внимания. Но однажды вечером по каким-то делам он проехал несколько остановок в сабвее, поднялся наверх и был ошеломлен Нью-Йорком.

Города на земле не было, только прямоугольно расчерченные клетки улиц, весь город был наверху, в небе. Он начинался примерно с десятых этажей, все, что ниже — скучно и как бы не существовало, зато выше! Стрелы причудливых башен и хрупкие полувоздушные арки-колоколенки, карабкающиеся выступами стены огромных крепостей и какие-то невероятные зеркальные плоскости, ажурные фигуры из несуществующих геометрий — дух захватывало от восторга, хотя было не по себе от слияния вздыбленной в небеса готики с дерзновенной инженерной мечтой. И все это накрыто завораживающей сверкающей сетью огней. Уже потом он стал присматриваться и обнаружил не меньше интересного и на нижних этажах, потому что город все время морочит тебе голову, пытаясь выдать совершенно новое и диковинное за старое и давно надоевшее, но пока это был просто фантастический и ни на что не похожий город в небе, который должен был принести ему удачу и счастье. Был он одновременно чужим и невероятно притягательным.

Однажды утром Андрей вдруг понял, что и подумать не может о том, чтобы вернуться. Он просто не сможет оставить этот странный, упорством и дерзостью созданный город. Это было внезапное, беспричинное и очень внятное чувство, и Андрей не стал ему противоречить. Они будут здесь счастливы с Аней.

В то же время его наручные часы продолжали показывать московское время, что было бессмысленно и очень неудобно, но какой-то частью себя он оставался еще с ней в Москве и эта раздвоенность души иногда приводила чуть ли не к помешательству.

Родная любимая Аниша, тонкая как соломинка, с очень прямой балетной спиной и развернутыми немного назад плечами, вдруг возникала прямо из воздуха в стареньких джинсах, белой водолазке и развевающемся пончо и удивленно смотрела на него чуть раскосыми зелеными глазами: «Что это? Где ты, Андрюша?» – дыхание перехватывало и, кажется, невозможно было не бежать к ней немедленно, забыв обо всем, потому что ничего больше не существовало, кроме нее, ничего не было важнее того, чтобы гладить ее, целовать, спать с ней, быть с ней рядом. Какая новая жизнь стоит потерянного счастья?! Андрею в эти мгновения больше всего на свете хотелось повиноваться этому зову и ни о чем больше не думать. Но мгновение проходило и наступало следующее.

Натянутая струна в нем иногда, казалось, готова была порваться, растерзав его в клочья, но на самом деле только крепла, он постепенно к ней привык и уже почти не замечал. Волевой внутренний стержень, возникший в первое время эмиграции, держал его, помогал выживать, но и не давал расслабиться долгие годы.

На второй неделе хождений по Нью-Йорку Андрей сбрил бороду, которая по мнению Джефа, соседа и нового американского знакомого, придавала ему сходство с русским профессором (Андрей о себе рассказывал мало и подивился проницательности американца), надел купленный на последние деньги костюм (темно-синий в мелкую полоску — в самый раз для интервью, как сказал выбиравший его Джеф), продел голову в завязанный продавцом ненавистный галстук и пошел устраиваться младшим преподавателем на компьютерные курсы. Высокий, очень худой и чуть сутулившийся в висевшем на нем костюме, с обострившимися как-то без бороды скулами на узком лице, карими глазами, прямым носом и короткими черными волосами, Андрей был похож теперь не на профессора, а на изящную запятую, тщательно вырисованную средневековым писцом-каллиграфом на странице какого-нибудь ветхого манускрипта.

Интервью было коротким. Высокий седой человек средних лет представился Марком. Неплохой московский инженер, 10 лет назад он приехал в Америку туристом и остался здесь навсегда. Правда, нелегально. Несколько лет водил такси, пока не получил вид на жительство, прошел через многое, о чем не любил рассказывать, хотя и не стыдился, но ни разу ни о чем не пожалел.

Едва взглянув на Андрея, он сразу все понял, да и что тут можно было не понять. Задал ему несколько профессиональных вопросов. Почему-то очень захотелось, чтоб у этого угловатого худого парня все получилось. Может быть, потому, что сам недавно был таким.

«Вроде толковый, – подумал Марк, – и работа ему нужна отчаянно».

– Приходите во вторник к четырем на свое первое занятие. Постарайтесь к этому времени немного разобраться, что к чему, – напутствовал он Андрея и улыбнулся мягкой домашней улыбкой, совсем не подходившей к официальному тону.

Андрей потом несчетное число раз убеждался, что в интервью все решает взаимная симпатия. Два человека увидели друг друга, почувствовали, что им хочется работать вместе – все, победа. А если нет, самый подходящий костюм, лучшее резюме и глубокие знания не помогут.

Едва придя домой, он тут же написал Ане. Они успевали иногда обменяться по мэйлу двумя-тремя письмами за день.

image_printПросмотр на белом фоне
avatar

Об Авторе: Евгений Брейдо

Евгений Брейдо - филолог, программист, прозаик. В прошлом – научный сотрудник Института русского языка им. Виноградова РАН и преподаватель МГУ. Автор диссертации и монографии по теории стиха. Занимается вычислительной лингвистикой и автоматическим анализом текста. Первая книга прозы «Эмигрант» только что вышла в московском издательстве «Время». Проза и эссеистика также печаталась в «Дружбе народов», «Новом журнале», «Лиterraтуре», «Этажах», «Вестнике пушкинского общества», «Семи искусствах», «Слове-Word» и др.

One Response to “Женя БРЕЙДО. Первые шаги. Глава из романа”

  1. avatar akc says:

    yes! очень “точная” проза 🙂

Оставьте комментарий