RSS RSS

Юрий МЕРКЕЕВ. Жук на постели

Два закона должен уяснить себе каждый: времени нет, есть вечность. И — сердце не способно долго сопротивляться уму. Есть в тебе вера или нет ее — хочешь прожить с радостью в душе на фоне всеобщего безумия, уясни себе эти правила. Если нет времени, значит, некуда и спешить. В спешке всякая мысль скрадывается, в покое расцветает. В спешке не замечаешь образов, потому что все летит мимо тебя. А мимо — все мы знаем, что такое мимо.

Только притворившись безумцем, можно оставаться в здравом уме в огромном сумасшедшем доме.

— Раздевайся. И трусы снимай, — говорит санитарка приемного покоя. — Я тебя смотреть буду.

— Зачем меня смотреть? Я и без того весь на виду.

Санитарка молодая, веселая, опытная. Улыбается в усики, которые покрывают верхнюю губу. Глаза черные, с искрой. Движения быстрые. Уверенные. В белом халате она красивая. Важно, как человек одет. Очень важно. Форма, влияющая на содержание.

— Точно по адресу заехал, — смеется она. — Мне до твоей души дела нет. Душой заниматься на отделении будут. Врачи. А у меня инструкция. Прежде, чем оформить, я должна осмотреть тело. А вдруг у тебя инфекция? Тиф какой-нибудь или сифилис? Понял? Ты думаешь, мне приятно всех осматривать? Инструкция.

— Угу, — киваю я и медленно снимаю с себя одежду. И слегка краснею.

— Что угу? Думаешь, нравится?

— Нет, что ты. Я об инструкции. Знаю, что это. Очень хорошо знаю.

— Ладно, не обижайся.

Ванная комната — три на три. Белый кафель цветет чернотой и зеленью. Ванна ржавая, у сливного отверстия сидит темный жук. Не обращает на нас внимания. Умывается, наверное? Усики раскинул — хорошо ему здесь. В стене пробоина с решеткой, как в казематах. Наверное, раньше в этих подвалах был острог. Застенки уж больно прочные. И жук такой старый и наглый — точно из поколения еще тех жуков, что были тут до сотворения мира. Ископаемое.

— Разделся? Теперь в ванну шагом марш!

— Я мылся, — пытаюсь протестовать. — Меня ж только из армии привезли. И жук здесь.

— Ты что, жука боишься?

— Боюсь. Боюсь его испугать. Шагну в ванну, а он испугается.

— Не испугается. Он всякого навидался. Мне тебя удобнее осматривать будет. Залезь и плавно повернись во все стороны. Руки раскрой, покажи подмышки. — Голос ее певучий и ласковый. — Не стесняйся. Так-так-так. Повернись спиной. Теперь обратно. Так-так-так. Мошонку подними. Одевайся. Кожа чистая. Руки только все в шрамах. Наркотики? Кололся в руки?

— Нет. Кислыми щами в пятку.

— Артист, — смеется девушка, и от ее смеха и абсурда всего происходящего мне становится спокойно и хорошо. Когда находишься внутри абсурда, нельзя протестовать здравой мыслью — будет больно. Так же, как биться головой в закрытую дверь. А вот когда голова пролетает в воздух, абсурд внутренний сопрягается с абсурдом внешним, и тогда легко. Мне стало легко от собственных шуток, жука в ванне и девушке в метре от меня. В иных обстоятельствах мне бы, возможно, стало «больно» — стыдно, то есть, — и я поспешил бы выпрыгнуть из своей кожи и убежать — а это, ей-богу, больно. В сумасшедшем доме стыд — нелепость.

Теперь между нами какая-то особенная связь — она меня рассмотрела под микроскопом инструкции. И рассмеялась. А я вертелся перед ней, как барашек на вертеле. Психологи, наверное, знают, в чем тут фишка. Она меня видела со всех сторон в мельчайших деталях. Я смог узреть только ее веселые глаза и губы с пушком. Несопоставимость актов познания. Мне остается мысленно дорисовать то, что ушло за кадр. В жизни много таких недоделок. В этом особая прелесть странных минут.

— Надевай больничное. Твои вещи на склад пойдут. Ты не шути, когда тебя психолог расспрашивать будет. Вопросы глупые задавать начнет. Типа, чем луна от денег отличается? Или дерево от полена. Отвечай серьезно. А то поставит тебе слабоумие. Тебе это надо?

— Не знаю, — отвечаю я, облачаясь в выцветшую вельветовую пижаму. — Трусы свои оставить можно?

— Можно. Только дай-ка, проверю я резинку. Не сунул ли туда что-нибудь запрещенное?

— Угу, бутылку водки и две гранаты. А еще предмет интимного назначения.

— Артист, — хохочет санитарка. — Одевайся. Пойдем со мной на первое отделение.

— Спасибо, — неожиданно вырывается у меня.

— Спасибо? Хм… Странный ты. И зачем к нам? На первое отделение сумасшедших привозят. Спасибо сказал… зачем-то. Странный какой-то.

Я улавливаю, как девушка краснеет.

Значит, не все так просто, как кажется.

Пока девушка сопровождала меня на первое отделение, мы познакомились. Я почувствовал, что интересен ей. Странно. В приемном покое такого добра хватает. Я не о предметности. Я о минутах. Интересно, что бы я испытал на ее месте? Инструкция. Теплоту в районе солнечного сплетения? Или брезгливость? Точно не брезгливость. Работа изменяет существо времени, наполняет минуты эмоциональным напряжением. Чем утонченнее человек, тем тоньше переживания. Жалость вплеталась бы в каждое подобное мгновение. А жалость — это минное поле для любых страстей. Вспыхнуть, взорваться можно в секунду.

Тишина. Только сверчки где-то поскрипывают.

Шли долго по коридорам внутреннего лабиринта. Из приемного покоя через потайную дверь. Потом какая-то арка, снова переход, как в московском метро, только без людей, и, наконец, предбанник. Звонок в дверь. Появляется медсестра — крепкая, круглолицая, с перманентной улыбкой — как будто где-то в районе ушей зацепили кожу прищепками. Глаза узкие, губы надутые. Либо красавица, либо чудовище. Одно из двух. В полутьме не различить. Пластика лица грубая, в атмосфере абсурда можно принять за проявленный диагноз душевной болезни и за красоту из-под скальпеля пластического хирурга. Предпочитаю последнее. А там станет ясно.

— Кого привела, Светка? — глазки становятся узенькими, как лезвия бритвы.

— Армейский. Новичок. Наркотики под вопросом.

— Зовут как?

— Андрей Соловьев.

— Ну, пойдем, Андрей, в наши пенаты. Дурно станет, постучи ко мне в сестринскую. Успокоительное дам.

Света передает сначала папку с историей болезни — французский бутерброд — насквозь просвечивается. Потом из рук в руки меня — такого же худого, как история болезни. Худого и лысого. Вельветовая пижама болтается на мне как колокол. Я, стало быть, язычок музыкального инструмента. Забавно все. Могу подавать невидимые сигналы миру.

Девушка, рассмотревшая меня под микроскопом инструкций, растворилась.

И вот я внутри новой жизни — странной, немного страшной, таинственной. Медсестра показывает койку в палате, уходит. Сосед слева что-то бормочет и выгибается на спине, справа бородатый человек раскачивается маятником. Дверей нет. В коридоре шумно. На меня никто не обращает внимания. Вечер. Фиолетовая лампа под потолком окрашивает безумие в акварельные тона.

Расправляю койку — на матрасе жук. Чувствует себя старожилом. Может быть, он выполняет функцию тайного наблюдателя и слушателя? Вот было бы здорово общаться через него с внешним миром. Веду трансляцию из сумасшедшего дома. Меня исследовала снаружи молодая девушка по имени Света, заглянула под мошонку, спросила, не прячу ли я там ядерное оружие? Ха-ха-ха! Конечно, прячу. Все мы маленькие ядерные станции. Не знаем только собственного ключа активаций. Может быть, ключ в мошонке? В этом что-то есть. Прием! Прием!

Чувствую, что за спиной моей кто-то стоит. Резко поворачиваюсь. Лысый жилистый темнокожий человек с татуировкой на лбу в виде трех шестерок. Рисунки на теле повсюду, но в глаза бросается узкая лобная доля. Скорее всего, он тут главный. Потому что без пижамы, в спортивных штанах и майке без рукавов. Лицо бурое как у покойника. Белки глаз желтые. Зубы через один гнилые.

— Ты кто? — спрашивает носитель знака антихриста.

— Человек, — выдыхаю я не без страха.

Очевидно, мой ответ его удовлетворяет.

— Не на судебке?

— Из армии.

— Колеса есть? Сигареты? Хавчик?

— Ничего нет, кроме пижамы и желания свалить отсюда поскорее.

— Ладно. Вопросы будут, ко мне. Кликнешь Витьку Тамбовского. Это я.

После всех потрясений сегодняшнего дня, хочется спать. Но знаю, что спать не буду. Потому что выдернули меня из привычного казарменного распорядка, из месяца ежедневных пайков опиумного раствора, из радости предвкушаемого дембеля. Выдернули, чтобы отравить мою жизнь. Чтобы узнал я, что есть места хуже армейской неволи. Однако, я спокоен — мир катится в пропасть. Остановить поезд всеобщего безумия невозможно. Хочу выпрыгнуть из состава на ходу и погулять на свободе, вдоволь надышаться. Не трудно пережить двадцать один день в аду, зная, что времени нет, а есть вечность. Понимая, что сердце не может долго противиться уму. К умным приказам хочется добавить какой-нибудь химии. Стучу в медсестринскую, получаю обещанные пилюли. В ярком свете ламп старшая медсестра кажется красавицей. Вероятно, от природы такая — с полными губами и глазами раскосыми. Никакой пластики.

Пилюли вошли хорошо, плавно, не заметил, как погрузился в сон.

И какое мне дело до жука на матрасе? Главное — отрешиться от соседа, который выгибается все сильнее и тревожнее. Койка лязгает, а я тихо уплываю в мир сновидений.

Санитарка приемного покоя молодец. Предупредила о вопросах, которые задает психолог. Иначе я потерялся бы. В сумасшедшем доме теряться нельзя — можно нарваться на диагноз, который станет сопровождать пожизненно.

Утром санитар ведет меня теми же потайными ходами в кабинет психолога. Слева двери приемного покоя.

За столом сидит женщина лет сорока в белом халате. Красивые очки, тонкая шея, стрижка под мальчика, голос грубоватый, прокуренный. Нравятся мне такие психологи. Есть в них что-то помимо инструкций.

— Почему наркотики? До конца службы месяц. Вы на хорошем счету. Боевые командировки, госпиталь, ранение, награда. И вдруг наркотики. Зачем?

— Ранение в голень. Сильные боли. В госпитале забивали боль наркотическими препаратами. Подлечили, а боль осталась. Сказали, что эта боль у меня в голове. Не правда. В городе я нашел точку, где торговали запрещенными лекарствами. Ну, и пошло. Старшина ротный заметил. Я уже готовиться к дембелю начал. А тут проверка. Из Москвы какая-то комиссия пожаловала. Старшина меня сдал. Чтобы не копались в матчасти.

— В какой матчасти?

— Склады. Оружие. Обмундирование.

— Понятно. Теперь речь о тебе. О будущем твоем. Ответишь на некоторые вопросы теста?

Приятно, что психолог легко перешла на «ты».

— Готов.

— На ответ дается две-три секунды. Отвечаем четко, уверенно, односложно. Встречных вопросов не задаем. Понятно?

— Да.

— Чем дерево отличается от полена?

— Живая неживая природа.

— Чем луна от сапога прапорщика?

— Ничем. Оба сверкают.

— Чем трактор отличается от лошади?

— Живая неживая природа.

— Чем мужчина отличается от женщины?

— Мужчина глупее и рожать не может.

— Что такое красота?

— Свойство материи.

— Что такое безобразие?

— Свойство материи.

— Столица Африки?

— Африка — континент.

— Столица Бразилии?

— Бразилия.

— Кем ты хочешь стать в будущем?

— Человеком.

— Профессия?

— Психолог.

— Когда вошел в этот кабинет, на что сразу обратил внимание?

— На красивую женщину в очках.

Психолог взяла со стола картинку с какими-то кляксами и попросила сказать, что я вижу.

— Женщина с распущенными волосами. Две женщины. Мужчина. Женщина в лодке. Женщина на лошади. Ежик. Ежик. Большой ежик. Обнаженная женщина.

— Достаточно. Сейчас на отделение. Нарушений психики я не нахожу. Но двадцать один день провести у нас придется. Родители знают, где ты находишься?

— Нет. Я не хотел бы, чтобы они узнали про больницу.

— Хорошо. Можешь написать им письмо и рассказать то, что посчитаешь нужным. Письмо я отправлю сама. Обещаю. Жалобы на обстановку есть?

— Только на жука в постели.

— Какого жука?

— Большого, черного, наглого.

— Это не жук. У нас такие тараканы. А наглые они потому, что находятся под воздействием препаратов, с помощью которых их пытались вывести. Не выводятся пока.

********************

Три недели текли бесконечно. Они могли бы заморозить меня, превратить в ископаемое, похожее на жука, если бы не мысли. Единственная защита от хаоса и безумия — мысли. О чем я только не думал, забираясь после отбоя под грязное одеяло из верблюжьей шерсти. О ком не мечтал, просыпаясь рано утром от лязга кровати соседа, который, кажется, источал бешеную энергию из резких изгибов тела — не спал, не ел, не ходил в туалет, не говорил, — только вырабатывал энергию, уходящую на резкий запах зверя. И теплоту, конечно. Все-таки энергия движения. Не знаю, что у соседа в голове — представляет себя вечным двигателем или маленькой электростанцией? Почему бы не подключать больных к динамо машинам, чтобы вырабатывать электрический ток?

А я защищался мыслями. Они незаметны, но как эффективны! Без мыслей я впал бы в хандру. Тело болело. Отрываешься от наркотиков, тело начинает выздоравливать через ломку. Выздоровление начинается с грубых вещей: удовлетворение запросов тела. Думал о Светлане, которую несколько раз мельком видел на отделении. Не просто думал, а предавался мечтам. Наверное, из реализации моих мечтаний можно было наполнить энергией небольшой городок. Девушка мне улыбнулась. Потом принесла пачку сигарет и чай. Сунула записку со своим телефоном. И это обновило и раскрасило мои мысли.

В день выписки я позвонил Светлане. Она жила одна в большой квартире. Генеральская дочка. Пригласила к себе.

Я прожил у нее две недели прежде, чем собраться домой. Точнее, не у нее, а с ней.

++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Психушка позади. Впереди новая жизнь. Без черного жука на постели и генеральской дочки. Без воспоминаний об армии. Но с мыслями, которые защищают меня, как бронежилет.

avatar

Об Авторе: Юрий Меркеев

Юрий Валентинович Меркеев. Родился в 1965 году в Калининграде. Учился в Высшем Инженерно-Морском училище. Сотрудничал с калининградскими СМИ и журналами, публиковался. В 2007 году переехал в Нижний Новгород. Работал редактором на телевидении, журналистом в газетах, оперуполномоченным ОУР в МВД, санитаром в психиатрической клинике. Редактировал православную газету «Странник». В 2003 году за сценарий к фильму «Александр Невский — полнота православия» получил приз и диплом Всероссийского Царицынского Фестиваля СМИ. Опубликовал несколько книг прозы. Одна из них, «Дерево Иуды», принимала участие в книжном форуме «Лондон 2015». Повесть «Дерево Иуды» и рассказы номинированы на Национальную Премию 2016 года «Народный писатель года». Сотрудничал с журналами «Новая Литература» и «Нижний Новгород».

2 комментария “Юрий МЕРКЕЕВ. Жук на постели”

  1. avatar Ирина:

    Отличный рассказ! Поздравляю автора

Оставьте комментарий