(М.; СПб.: “Издательские Технологии»; «Пальмира», 2025. –  718 с. – Серия «Пальмира – эссе»)

У поэта, эссеиста, критика, кандидата филологических наук Елены Севрюгиной есть удивительное свойство, крайне редко встречающееся у её собратьев по критическому ремеслу. Оно даже важнее, чем охват максимально разнородного материала, от прозы и поэзии до эссеистики о драматургии, от критики и переводов до детской литературы и пародий; от книг до журналов и альманахов, от литературных вечеров, конкурсов и фестивалей до литературно-критического проекта «Полёт разборов», имеющего лишь устную да электронную форму. Благодаря одному только этому книга обещает стать надёжным путеводителем по многообразию современной словесности на русском языке (Елена пишет почти исключительно о ней, о литературе в становлении, с редкими, но принципиальными отступлениями в классическое – русское же – XIX столетие: Островский и Тютчев). Но едва ли не важнее всего этого – изначальная, принципиальная готовность критика искать в рецензируемом тексте преимущества и достоинства, не просто понимать, но и принимать каждого из обсуждаемых авторов и искать ему места в больших контекстах не только русской, но и мировой литературы.

Не говоря уже о систематическом отслеживании автором книг, вышедших и в провинциальных издательствах (уж наверное маленькими тиражами) – в Ярославле, Волгограде, Смоленске, Ижевске, Красноярске, Казани, Рязани, Тольятти…, и за пределами нашей страны – в Украине, в Канаде, – и в маленьких, безвестных частных издательствах (вроде «ИП Пермяков С.А.», «ИП Коняхин А.В.») и даже в самиздате (на «Литресе»), если вдруг там попадается на глаза что-то стоящее. Без внимания критика у этих изданий шансы стать известными общероссийскому читателю были бы очень невелики. Между прочим, таким образом литературная жизнь, происходящая на русском языке, предстаёт – где бы она ни происходила – как единое целое.

И да, Севрюгина открывает читателю (сколько-нибудь массовому – все вошедшие в книгу тексты публиковались в бумажной и электронной периодике, – кроме разве тех, что стали предисловиями к книгам) множество новых имён. Упраздняет провинциальность – ставя региональных авторов сразу же в глобальные контексты.

Читатель наверняка заметит, что во всей этой громадной книге нет ни единой отрицательной рецензии: сама порождающая их позиция чужда критику, поскольку видится ей неконструктивной.

Хочется обратить особенное внимание на то, что Севрюгина, и сама практикующий поэт, собирает подробную картину современной литературной жизни на русском языке. Многие ли заняты сегодня такой работой, да ещё систематически? Сколько бы ни твердил автор в своей скромности, что «о современном литературном процессе, поскольку он происходит буквально на наших глазах, говорить и судить трудно», – она выполняет именно эту трудную – на грани невозможности – работу. Каждый из обсуждаемых ею участников литературного процесса представлен в книге не иначе как в совокупности связей, синхронических и диахронических, выходящих за пределы и нашего столетия – так Бориса Кутенкова автор видит как наследника не только Пастернака и Мандельштама, но и Тютчева, и Пушкина, – и русской литературы как таковой, и литературы вообще. Так, например, Вера Зубарева оказывается в одном контексте с Габриэлем Гарсиа Маркесом, Галина Булатова – в родстве с Омаром Хайямом, Дмитрий Воронин – с Уильямом Фолкнером, Андрей Тавров ведёт диалог с Фридрихом Ницше, Влад Пеньков наследует «великому, милосердному» Джону Донну, Антон Боровиков – Гансу Христиану Андерсену, Сергей Сумин – не только испанскому писателю эпохи барокко Франсиско де Кеведо, но и даже не поэту или прозаику, а архитектору – Антонио Гауди, у Нади Делаланд обнаруживается связь, с одной стороны, с Харуки Мураками, с другой – с Гийомом Аполлинером, а в детской (казалось бы) книге Анны Маркиной узнаётся влияние не только Антуана де Сент-Экзюпери, Туве Янсон, автора «Мэри Поппинс» Памелы Трэверс и создателя Питера Пэна Джеймса Мэтью Барри, но и самого Данте. Не говоря уже о том, что критик усматривает неочевидные связи и между современниками, – так, в прозаической «Кукольне» Анны Маркиной она узнаёт «очевидный отсыл к “Хвойной музыке” Евгении Барановой», который «сближает автора и его героя, помещает их на одном поле словотворчества».

Видно, что Севрюгина – счастливо свободная от соблазнов соперничества по отношению к стихотворцам-современникам – читает поразительно много и удерживает в поле внимания поэтов максимально разных, которые, кажется, ни в каком другом поле не ужились бы друг с другом. Она видит сегодняшнюю и здешнюю поэтическую жизнь не просто как целое, но как систему, пронизанную общими закономерностями – не только с иными формами словесности, но с культурой в целом, и не только здешней (и вот этой внимательной, понимающей, доверяющей многоохватности нам, коллегам Елены, несомненно стоит у неё учиться).

При всей этой восприимчивости и отзывчивости, завидно близкой к универсальной, у автора есть отчётливая шкала незыблемых ценностей, с которой и соотносится каждый из обсуждаемых ею книг и текстов. И это ценности не только эстетические, но, глубже, метафизические. (Слова «духовный» и «дух» у неё весьма частотны, даже, пожалуй, избыточно, – оно появляется и там, где достаточно было бы говорить о «внутреннем» или «воображаемом».) Всякий раз критик обращает внимание на общую картину мира, из которой исходит анализируемый автор.

Среди этих ценностей прежде всего должна быть названа способность рецензируемого текста указывать за пределы данного здесь-и-сейчас (даже когда это чистейший добротный реализм, – Севрюгина охотно и внимательно рецензирует и такое), на основы существования, данного нам в чувственном опыте. Интереснее прочих критику те авторы, что, не выпуская из внимания реального, идут от него к реальнейшему, «единственно подлинному» (слово «подлинный», как не раз заметит читатель, – среди характерных в её критическом лексиконе); стремятся «обрести подлинное звучание сквозь преодоление земного, материального»; «заглянуть “по ту сторону” бытия, в запретную зону, где все видимые формы материи преобразуются в нечто иное и обретают сакральный смысл». По крайней мере, те, что чувствуют «тоску по возвышенному, попытка увидеть сквозь бытовое, повседневное краешек иной жизни, домыслить прекрасный образ».

Так, достоинство поэтического сборника Евгении Джен Барановой «Хвойная музыка» Севрюгина усматривает в «бегстве от обыденности в мир вечно звучащий, единственно возможный и единственно подлинный», а также в том, что три части, на которые разбита книга, самой своей тройственностью очерчивают «онтологическую модель художественного пространства, в центре которого – человек мыслящий, человек вопрошающий, не довольствующийся только поверхностным знанием о мире, но стремящийся постичь его законы и первопричины». Борис Кутенков важен ей своим упорным стремлением «заглянуть за грань, содрать со всего явного и видимого кожу, а следом за ней и всё остальное – сухожилия, кости, мышцы, мясо…», – за грань всего, «что мешает прямому общению с истиной и Богом» и «препятствует обретению своей подлинной бессмертной сути». Или хотя бы просто – видящие «себя одним из звеньев бесконечной цепи поколений» (это о поэте и прозаике Галине Булатовой), а «свою глубоко личную историю» как «неотделимую от истории человечества» (это о молодом поэте Марии Затонской). А вот как Севрюгина прочитывает, казалось бы, тихую женскую лирику Софьи Максимычевой: «В простой мифологеме женского счастья, ограниченного уютом домашнего очага, есть высшая мудрость и высшая правда». Эти высшие мудрость и правда становятся видны критику прежде всего потому, что ищет их и она сама.

(Кстати, Максимычева – один из наиболее интересных Севрюгиной поэтов, её книгам посвящены в сборнике целых шесть (!) рецензий – кажется, больше, чем кому бы то ни было другому; помимо этого, её творчество в целом автор анализирует в эссе «Пространство внутреннего света». Рецензии на самых важных для себя авторов, к которым она возвращается не раз, критик объединяет в самостоятельные разделы: «О книгах Софьи Максимычевой», «О книгах Веры Зубаревой», «О книгах Бориса Кутенкова».)

Из сказанного уже понятно, что Севрюгиной интересны прежде всего, во-первых, поэты-мыслители, во-вторых, поэзия как мышление, как выполнение философской по существу работы другими средствами. Разговор о таких поэтах становится для критика поводом высказать собственные принципиальные мысли о сущности их дела: «поэт – сам воплощённая речь, ничем не связанное и вечное слово как непрерывный акт творения, мостик, зиянье, устремлённость в “долгожданное ниоткуда”. И подобным образом утверждается парадоксальная истина: не-быть значит гораздо больше, чем быть».

Её вообще интересует вечное – пожалуй, больше социального и актуального, – то, что наш прах переживёт и тленья убежит. Даже говоря о пародиях (казалось бы – жанр до того прикладной и сиюминутный, что чуть ли не суетный), она не может не говорить и об этом: «пародия для поэта – это возможный путь в бессмертие».

(Это, однако, не значит, что актуальное её не волнует. Ещё как волнует. Обратим внимание на радость, с которой критик открывает книгу писателя и бизнесмена Максима Привезенцева, «посвящённую истории создания и падения крупнейшей российской строительной корпорации», отмечая, что «в наше время найти книгу, посвящённую актуальным вопросам современности и при этом имеющую художественную ценность, крайне сложно», – а вот же нашлась! По поводу того же Привезенцева она восклицает: «…до чего интересна история внешнеполитических отношений у нас в стране!». И вообще, как подчёркивает критик, «хороший, умный, вдумчивый реализм никто не отменял, потому что прежде чем создавать новые альтернативные миры – было бы не лишним разобраться в старых, давно обжитых среднестатистическим обывателем».)

Севрюгина вообще мыслит крупными категориями: «Истинный творец несёт ответственность за свои творения не только перед самим собой, но и перед всем, что принято называть культурогенезом и онтогенезом». Это сказано в связи с поэтической работой Веры Зубаревой, но относится не только к ней.

Как известно, критика занимает в культурном поле промежуточное, пограничное положение, располагаясь отчасти на территориях журналистики и публицистики, литературоведения, самой литературы, а отчасти и философии; столько же, соответственно, существует и типов критиков. Севрюгина, «человек вопрошающий», как сказано ею о другом авторе, прослеживающая в анализируемых текстах не только их эстетически значимое устройство, но и жизнь идей, – относится к редкой разновидности критика-философа.

Критик ценит в обсуждаемых книгах также соединение различных традиций – которые она, между прочим, все видит – и, может быть, ещё острее, чем сами рецензируемые авторы, способные следовать традициям и вполне бессознательно, – в сочетании с индивидуальностью голоса; прослеживает их корни, уходящие в предшествующие культурные пласты. Так, в книге Софьи Максимычевой «Зелёная шаль» она отмечает, что сборник «отсылает к устоявшейся литературной традиции», и при этом «классика здесь гармонично уживается с постмодерном, а голоса поэтов Серебряного века, звуча отчётливо, никогда не заглушают голоса самого автора», и обращает внимание на то, что характерный для поэта образ сада унаследован от Серебряного века, в частности, от Анны Ахматовой.

Ей интересны многосторонние личности, соединяющие в себе литератора с другими типами профессиональных позиций, обращаемыми на пользу художественной словесности. Такова, например, Вера Зубарева, которой, по мысли критика, свойствен «особый тип мышления человека эпохи Ренессанса, для которого характерен синкретизм, органический сплав научного и культурного знания о мире» (и действительно, Зубарева, поэт и прозаик, – ещё и «учёный, исследователь, профессор Пенсильванского университета, создавший уникальную теорию “безрубежья”»). Таких авторов Севрюгина анализирует с особенной пристальностью: Зубареву она рецензирует трижды – и как поэта, и как прозаика, и как переводчика, а её повести «Школьный двор» посвящено целых две разных рецензии (как, впрочем, и «Истории Мираксздания» Максима Привезенцева – кстати, тоже не только прозаика, но и бизнесмена, историка, экономиста и политика). Человека той же эпохи – Ренессанса – критик видит и в Вячеславе Куприянове, «Гулливере, которому неловко и неуютно в стране лилипутов», «многочисленные разделы» книги которого «чем-то напоминают поэтические трактаты из различных областей знаний: это и космогония, и онтогенез, и астрономия, и даже история становления различных экосистем. Это и своеобразная антология русской и мировой истории и культуры. И всё пропущено сквозь призму индивидуального восприятия».

(Заметим заодно, что и самой Севрюгиной при разговоре о литературе один только филологический инструментарий – которым она вообще-то прекрасно владеет – кажется недостаточным, и она обращается к опыту других областей знания – например, к музыкальной терминологии. Вот при анализе текстов Бориса Кутенкова: «…единство звучания и художественного замысла достигается здесь благодаря наличию основной темы-увертюры и множественных её вариаций. Интерпретируя самого себя, автор “скрепляет” поэтическую материю своеобразными контрапунктами…». Читая же Вячеслава Куприянова, она, по собственному признанию, чувствует себя «учёным-естествоиспытателем, разглядывающим тонкий художественный замысел сквозь увеличительное стекло микроскопа».)

И не впору ли сказать, что чтение этой книги само по себе способно стать уроком крупности видения?

К эстетическим приоритетам Севрюгиной принадлежит цельность художественного пространства, гармоничная соединённость различных его частей (О Софье Максимычевой: «Образы дома и сада составляют единое художественное пространство книги – одно продлевается в другом, проявляется в другом наподобие сообщающегося сосуда»). Ей принципиально важна также соотносимость происходящего в анализируемых текстах с глубокими культурными основами («Любовная лирика обретает христианское звучание, развивая мотивы Ветхого и Нового завета» – о той же Максимычевой; в прозе Марианны Рейбо ей узнаётся «извечный сюжет мировой литературы, повторяемый не только в искусстве, но и в каждой частной жизни, и в каждом индивидуальном сознании», в котором, в свою очередь, видится «подлинная основа человеческого существования», – это об истории изгнания Адама и Евы из рая), с культурными архетипами и константами («В первую очередь возникает мысль о древе жизни, мировом древе – символе вселенской гармонии <…> древо становится аналогом женского начала: символом плодоношения, материнства и продолжения рода»; «ахматовский мотив извечного противостояния двух начал – мужского и женского»; в стихах казанской поэтессы Альбины Абсалямовой критику видится «мощный отсыл и к Девкалионову потопу, и к древнейшей мифологии, где вода является первоосновой всего сущего, первоэлементом бытия, с которого всё начинается и которым всё заканчивается». Севрюгина – ещё и критик-культуролог). В пределе, она обращает внимание на то, как рецензируемые тексты соотносят человека со всем миром вообще. Отсюда характерные для её критического лексикона слова «мироздание», «космос», «космический миропорядок», «вселенная», «бытие» и – применительно к человеческому миру – «микрокосм».

По большому счёту, материала здесь на целую монографию о литературных процессах и тенденциях первых десятилетий XXI века, на большое систематическое исследование, а то и не на одно. Дерзнём надеяться на то, что хотя бы одно такое исследование автором ещё будет написано.