ПЕРВЫЙ ШАГ СДЕЛАН

В октябре в городском ДК проходил литературный конкурс, приуроченный к столетнему юбилею местного поэта-народника. Стихов юбиляра никто не помнил, но его имя было известно всем – в честь него были названы центральная библиотека, музей и дом культуры. Мама чуть ли не силком притащила Алёшу на этот конкурс. Раньше он никогда не читал своих стихов перед публикой, впервые выступать на сцене было боязно. Алексей решил, что, если у него ничего не получится, он бросит поэзию и будет пробовать себя в другом. Может быть, в живописи.

День конкурса был серый, дождливый. Улицы были покрыты грязью. Алёша с мамой с трудом нашли путь к спрятанному среди хрущёвок Дому культуры, построенному лет двадцать назад. Он был похож на космический корабль или базу инопланетян – типичный позднесоветский авангард. Один из многих шедевров, построенных специально для того, чтобы сдать досрочно и сразу забросить.

Внутри дома-корабля было неуютно. Мраморные плиты на полу были основательно заляпаны, панно на стенах грязны. Лепнина на потолке успела частично осыпаться. Гардеробщица с усталым выражением лица приняла у гостей верхнюю одежду, многие участники конкурса не получили номерков и без объяснений были посланы в актовый зал. В зале ещё вовсю велась подготовка к празднику. По сцене бегали работники ДК, прикрепляли к занавесу воздушные шарики, расставляли декорации (стенды с книгами и большим портретом юбиляра в цветастой рамочке), настраивали аппаратуру.

Актовый зал был тесно уставлен столами для банкета, на картонных тарелочках лежали нарезанные сыр и колбаса, в пластиковые стаканчики был налит раскалённый чай.  Алёша попробовал чай, обжёг губы и отодвинул угощение в сторону. Он с детства не выносил горячих напитков и вообще горячей пищи, чай пил всегда холодный и с большим количеством сахара.

Пока участники рассаживались по местам, на сцене установили микрофон. Высокая девушка в узкой чёрной юбке подошла к микрофону и продекламировала, по-видимому, первые вспомнившиеся ей слова: «О подвигах, о доблести, о славе я забывал на горестной земле…» Весь зал услышал эти строки. Микрофон работал хорошо.

– Да, когда будешь выступать, подходи близко к микрофону, а то никто не услышит, – шепнула Алёше мама.

Задумавшемуся о чём-то своём Алексею послышалось: «НЕ подходи близко к микрофону». «Да, конечно», – угрюмо кивнул он. Наверное, так надо, чтобы не было помех.

Конкурс начался. Ведущая – эффектная блондинка в кружевной блузке, актриса ТЮЗа – в качестве приветствия прочитала «Заповедь» Киплинга. Раньше Алёша не слышал этих стихов, по крайней мере, не обращал внимания. А сейчас он сразу запомнил наизусть отдельные строфы. Через много лет он мог в любой момент повторить их:

Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя, наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;

Умей поставить в яростной надежде
На карту всё, что накопил с трудом,
И проиграть, и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том;

Умей заставить сердце, нервы, тело
Служить тебе, когда в твоей груди
Давно уже всё пусто, всё сгорело,
И только Воля говорит: «Иди»…

Напомни смыслом каждое мгновенье,
Часов и дней неумолимый бег –
Тогда весь мир ты примешь во владенье,
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

 

После этого в течение двух часов участники выходили на сцену и декламировали стихи – ярко, подчёркнуто театрально, акцентируя каждое слово. Алексей выходил предпоследним. По маминому совету он встал подальше от микрофона, помехи же никому не нужны, и пробубнил под нос свои стихи. Зал недоумённо молчал. Было видно, что ни зрители, ни жюри не только не поняли, но и не услышали, что прочитал Алёша. Не рассуждая, в стихийном порыве, как его дед, бросавшийся на амбразуру в 41-м, Темников прочитал второе стихотворение, потом третье. Читать можно было только по одному стихотворению, но терять было уже нечего. После третьего стихотворения, описывавшего свинцовый рассвет над городом, даже прозвучали жидкие аплодисменты.

После четвертого стихотворения по гулу в зале поэт почувствовал, что читать больше не надо. Почти звериный инстинкт, подсказывавший, когда надо выйти вперёд, а когда – затаиться, никогда его не подводил. Алексей задумчиво сошёл со сцены, но не с той стороны, с которой заходили предыдущие участники, а с другой, там, где сидело жюри. Как-то случайно перепутал. Увидев в двух шагах от себя столик с людьми, от которых зависела его судьба, Алёша быстро подскочил к нему и положил перед судьями стопку машинописных листов со стихами. «Мои стихи лучше читать, чем слушать… – глухо, но громко прогудел он. – Э-э-э… У меня, кстати, сегодня день рождения».

Возглавлявшая жюри пятидесятилетняя поэтесса в очках и чёрном жакете недовольно поморщилась. Сидевший рядом с ней коренастый густобровый мужичок – известный песенник – кивнул и улыбнулся: «Молодец!» На душе у Алёши стало спокойнее. Всё предвещало, что его удалят с конкурса, но он почему-то почувствовал себя победителем, хотя бы моральным. Инстинкт подсказывал, что всё идёт как надо.

После Темникова выступала только одна конкурсантка, худосочная белобрысая студентка. Её уже никто не слушал. Актриса из ТЮЗа с пафосом зачитала плохо зарифмованные стихи с пожеланиями блестящего будущего и объявила, что жюри уходит на совещание, а пока перед конкурсантами выступит самодеятельный ансамбль «Лига».

Участники конкурса расселись за столиками и набросились на угощение. Три девчонки в славянских вышитых рубашках и юбках выскочили на сцену и начали щелкать пальцами в воздухе. Судя по всему, они хотели исполнить песню «Всё, что в жизни есть у меня», но сидевший за ними меланхоличный гитарист почему-то заиграл другую мелодию. Девушкам пришлось перестроиться и спеть «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Получилось довольно лирично.

Алёша сидел, по глоточку отпивая остывший чай. Настроение у него было угрюмое, но спокойное. Когда он потянулся к пластмассовой тарелочке, чтобы нацепить на вилку срезок колбасы, сидевшая напротив полненькая брюнетка, расширив глаза, громко шепнула: «Всё будет хорошо, только не волнуйся. Всё спокойно, всё спокойно!» Алексея это позабавило.

Наконец жюри вышло на сцену и объявило имена победителей. Последним был назван Темников – он стал лауреатом в номинации «Творческая самобытность». Брюнетка не получила ничего, хотя её стихи на слух показались Алёше неплохими. Впрочем, её это не расстроило.

Темников чувствовал себя опустошённым, словно выдернутым из розетки, как всегда после крупной победы. Он знал, что это состояние продлится недолго, через полчаса-час он снова научится чувствовать и отпразднует свой успех. Разумеется, дома, в одиночестве. Как обычно, купит кекс и шоколадку, включит магнитофон, будет слушать Чайковского, читать хорошие стихи и пить холодный чай с тремя ложками сахара.

 

ДРЕВНЕЙШАЯ ИЗ ПРОФЕССИЙ

 

Учитель – древнейшая профессия человечества. Как только человек начал говорить, он принялся поучать ближних. И делает это до сих пор – с переменным успехом.

Как и другие древние профессии, работа учителя неблагодарна, опасна и трудна. Само собой, Алексею она тоже давалась нелегко. Ему доверили руководить одним из самых непокорных и невоспитанных классов школы. К своим ученикам – будущим пэтэушникам, слесарям, строителям, а может, и зэкам – он относился с омерзением, как к породе зверей, не поддающихся дрессировке. Подростки – нервные, юркие, с безошибочным, как у хорька, чутьём – платили ему тем же.

Сначала Темников пытался игнорировать их, но со временем это становилось все труднее и труднее, пока однажды не случилось то, что Алексей позже назвал «Большим Срывом».

На дворе тогда стояла обычная сентябрьская слякоть. Небо курчавилось грязными облаками. Серый осенний свет медленно растекался над домами, заглядывал в окна, нигде, по-видимому, не находя ничего достойного внимания. Темников шёл на работу с потаенной тяжестью на душе, словно ожидая чего-то неприятного. И действительно, войдя в класс, он обнаружил на доске написанное большими корявыми буквами слово: «КРАНТЫ!» – и карикатуру, в которой явственно узнал себя.  Тонкий чернявый человечек с треугольным лицом стоял, вытянувшись в струнку, и дрожал, свирепо вращая глазами, а под его ногами была нарисована большая лужа.

Школьники сидели за партами, молча переглядываясь и пряча улыбки.

– Кто это сделал? – тихо спросил Темников.

Класс безмолвствовал.

– Кто это написал, второй раз говорю! В третий повторять не буду…– Алексей попытался произнести эти слова максимально грозно, но в конце фразы его голос словно лопнул, как воздушный шарик, и дети только сильнее захихикали.

– Всему классу ставлю два за поведение! – разъяренно прокричал учитель.

– А за что? Может, это кто из другого класса написал…Мы ни при чём! – нарочито пискляво проговорил сидевший на «камчатке» хулиган Сысоев. Его брови двигались, словно подтанцовывая словам. Глаза лукаво лучезарили. Прыщей на лице мальчишки, казалось, было больше, чем самого лица.

Темников промолчал и медленно повернулся к классу спиной, чтобы стереть надпись и рисунок. В спину угодил комочек жёваной бумаги. Алексей вздрогнул и съёжился. От взглядов насмешливых глаз десятков детей его спина сгорбилась, как от груза. Он чувствовал себя связанным нитями чужих ненавидящих взоров… И молчал, дрожа от злости, скукоженный, гадкий, жалкий, противный самому себе.

И тут раздался хохот. Взрывной хохот, опьяняющий, крепкий, как спирт. Смеялись все – мальчишки и девчонки, двоечники и отличники. Смех, громкий, наглый, издевательский, нарастал, как пахнущий гнилью рыжий осенний ветер, и бил Темникову в лицо, в глаза. Смех сыпался, как песок, лез в глаза и за шиворот; от него хотелось чесаться. У Алексея на миг выступили слёзы, а затем он неожиданно для себя самого расхохотался. Словно всё то напряжение, что накопилось в нем за месяцы работы, вырывалось из него с этим хохотом.

– Надоело. Надоело, – повторял он, сотрясаясь от смеха и вытирая слёзы, и его слова шелестели, как жухлая листва, разметаемая башмаками.

Комочки бумаги вылетали из авторучек школьников и летели ему в лицо один за другим – класс обстреливал учителя, не прячась. Классики русской литературы висели на стенах, боязливо переглядываясь, по-видимому, опасаясь сказать хоть слово среди наступившего гама.

Алексей схватил с пола один из комков, бросил в Сысоева, толстое лицо которого от возбуждения покраснело и уподобилось лопнувшему футбольному мячу, и выбежал из класса, из коридора, из школы… прочь, прочь. Ни работать, ни находиться, ни дышать здесь не хотелось… никогда… никогда!

Рябой осенний воздух дрожал перед глазами Алексея. Мелкий крапчатый дождь щекотал кожу. Волосы, разметанные ветром, напоминали разворошенное гнездо. Ветер завывал, словно задавая спросонок какие-то невнятные вопросы, на которые не ждал ответа. Алексей бежал… Наконец, запыхавшись, он сел на скамейку в парке – прямо напротив школы – и попытался отдышаться. Решение уволиться окончательно созрело в нём.

«А что, – думал он, – не так уж это и страшно. Денег всё равно не хватало… лишнюю обузу с плеч долой… так и легче, и свободнее будет. Литературные заработки тоже надо учесть. Может, в журнал устроюсь работать… И будет у меня не жизнь, а свободный полет. Как во всей стране… свобода, одна свобода… и ничего больше!.. Хорошо!» – Алексей даже крякнул, произнося про себя последнее слово.

От перенесенной боли на душе становилось легко и пусто. Жизнь начиналась заново, с неприкаянности, с одиночества, с рыжего ветра, режущего глаза.

Со скамейки было видно, как орава школьников, оставшихся без руководства, выбегает из школы, горланя нелепые песни. Но Алексею было все равно. Он начинал новую жизнь. Новую. А всё прежнее – прошло, рассеялось, миновало навсегда.

……………………………………………………………………………………

 

Наутро пришло известие, что пьяные свободой пацаны из класса Темникова, сбежав из школы, тайно убили бомжа, просто так, «чтобы испытать ощущения». Тело бомжа, избитое и обезображенное, наполовину обугленное, нашли в парке через дорогу от школы. Рядом с телом валялась потерянная одним из убийц школьная тетрадка, на которой среди пятен крови проступали имя и фамилия владельца: Егор Сысоев. На одном из грязных листков было нарисовано пронзённое стрелой сердце.

Следствие быстро установило виновников убийства. Школьники, разумеется, были отправлены в колонию. Алексей формально не был признан ответственным за случившееся, но использовал этот случай как повод уволиться с работы. «Не могу людей учить. Самому учиться надо», – так объяснял он свой шаг друзьям.

Жизнь лежала впереди, огромная и просторная.

Но идти было некуда.