ЛЮБОВЬ

Любка, Любушка.
Белые рюшки, мохер, ангорка,
Летом речка, песок, а зимой – ледяная горка.

Первомай, демонстрация, вымпел, утюг, рубашка,
Стройотряд, общежитие, пары.
Любовь, Любашка.

Педсоветы. Коллеги. Тетрадки по стопкам ровно.
Выпускные, звонки, перемены.
Любовь Петровна.

Поликлиника. Выслуга. Кот. Корвалол. Соседка.
Тётя Люба.
Чеснок на газетке.
Картошка в сетках.

 

СТРАХ

Схватит. Взвоет. Выстрелит. Мигнёт.
Скрежет. Визг. Разбитая бутылка.
Ломит и всё ниже шею гнёт
Тяжестью свинцового затылка.
На предплечьях скользкий мокрый шёлк.
Под лопаткой – ледяное шило.
Здравствуй, страх. Я знаю, ты пришел
Чтобы я всё правильно решила.
Чтобы разозлилась, собралась,
Вырвалась из собственного ада.
Чтобы не сдала и не сдалась.
Надо жить. А надо – значит, надо.
Через грязь, зловоние и ложь
В этой темноте твоей кромешной
Надо жить. Однажды ты уйдёшь.
Ты уйдёшь. А я останусь прежней.

 

ВЕЧЕР В ПЛЁСЕ

Шаг за шагом, слово в слово…
Так темно внезапно, словно
Поздний вечер над рекой
Нам глаза прикрыл рукой.
Серебрится с Волги пар.
Огоньки слепящих фар
Вдаль уносятся попарно.
Из большой приволжской тьмы
Залезают в луч фонарный
Пожелтевшие холмы…

 

ЗАКОН ТИШИНЫ

Рома, сосед этажом выше, сегодня поёт в ночи.
Дети его визжат, скачут вокруг, как бесы.
Дом его терпит. Слушает даже, кажется. Молчит.
Может быть, всем нам чуть-чуть не хватает полночных песен.
Может быть, Рома совсем в эти дни устал,
Может, даже чего-то себе перед сном накапал.
Может, поэтому к черту сегодня послал устав.
Рома – он мент, рок-музыкант и папа.
И как вот он это делает, не пойму?
Как он такое несовместимое совмещает?
Он нарушает закон тишины. Но ему
Дом почему-то это сейчас прощает.

 

* * *
Январь не складывался в смыслы,
Гудел бессвязной суетой
И мандарином сладко-кислым
Хотел заполнить мир пустой.
Но мир осадками плевался
И смесью снега и песка,
И в такт рождественского вальса
Он бормотал: «Тоска, тоска…»
Но мир мечтал холмы Тосканы
Сугробам русским предпочесть
И разливал тоску в стаканы,
Чтоб мандаринами заесть.

 

* * *
Я чищу рыб для личностного роста.
Держу за хвост, снимая чешую.
И, если в жизни что-нибудь непросто,
Я это долго разумом жую.
Я размышляю, жабры вырывая,
Пытаясь рыбу удержать рукой,
Зачем такая жизнь моя кривая
И как добиться от себя другой.
Из этого понятно, полагаю,
Как странно мне живётся на земле,
С чего я просветлённая такая
И почему я не беру филе.

 

* * *
Не злись на неё. Знаешь, дело ведь вовсе не в ней,
А в мире, где сложно курсором водить по экрану,
Где утром пора просыпаться мучительно рано,
ведь выспалась – или боится остаться во сне.
Ей страшно, ей странно: тебе так безоблачно спится.
А ей ничего уже целую вечность не снится.
Она в это серое утро взялась бы за спицы,
Но пальцы не держат, и петель не видят глаза.
Вздохнёт: «Ни греха тебе, старая, не умалится».
В шкафу фотографии – временем стёртые лица.
И, как на икону, на небо возьмётся молиться,
Где в сизых подпалинах мокнет дождём бирюза.
Зашаркает в кухню и чайник поставит на газ,
Ворча, что посуду вчера за собой не помыли,
Что всюду, к чему ни притронься, столетия пыли,
Что вам без нее только легче, а ей-то без вас?
И будущий муж твой уже никуда не годится,
И сколько ей можно с тобою, упрямою, биться,
И разве так трудно понять ее и измениться
И жить – по её разуменью сверять каждый шаг?
Не злись. На последнем пороге легко оступиться.
Вся жизнь её – белым огнём опалённая птица.
И с ней, как со всем в этом мире, придётся проститься.
Уйдёт в никуда. А назад не окликнешь никак.

 

* * *
Ночь. Кузнечики стрекочут,
Вторят голосом соседи,
В небесах луны кусочек
Цвета молока и меди.
Комары молчат блаженно
Под наркозом репеллента.
Ночь: лежать и без движенья
Стыть. И слушать звуки лета.