* * *
Все сызнова срослось в одноголосицу,
в губную синеву худой весны.
Вот к чаду на колени старец просится
узорами лица гробов резных,
и клянчит колыбельную на идише,
и долго рассыхается в асбест.
Все то, что ты так сильно ненавидишь и
несешь в себе, роится и окрест:
капелью спит на мятом подоконнике
и в раненых ранеток рваный свист
вползает, как в заклеенные хроники
какой-нибудь следак-авантюрист,
и томно дышит из возникшей трещины,
где с голоду съедают кони кнут,
где пальцы хилых рук, давно обещанных,
обратно человека в глину мнут.

 

* * *
Впопыхах выдыхая бескрылье ангин
в отворот головного убора,
забываешь внезапно пароль и логин,
виртуального голодомора
постигаешь азы и великих постов
не фиксируешь больше репосты.
– Как из лесополос не сорваться в Ростов
заготавливать к веснам компосты?
Как не грызть на ветру окровавленных губ
и налипших на них имяреков,
если ночью меня избегает суккуб,
избирая других человеков;
если щебень никак не залезет в карман
и вокруг никаких водоемов?
Колочусь головой, как засохший брахман
в чудо-бубны, в дверные проемы
и талдычу «нас тьмы и…», коль водопровод
перешел на режим эконома.
На какой мне, всевышний, подобный живот,
если там только дрянь с гастронома?
Господьбогмойпростименяматьменяза
ногукакмневсетутнадоело
посмотримневглазапосмотримневглаза
покателомоенеистлело
Но внезапно приходит на ум: “qwe…”,
расползаясь по памяти спрутом.
Только чей-то ip в виртуальном фойе
нулевым все же бродит маршрутом.

 

* * *
Драматургия дрели в двадцать три
ноль-ноль (ну, хоть не кодла колядующих),
как в юношестве зреющий артрит,
загадочна, болезненна, волнующа.
Дыцать минут – и явится еще
(ну, эта, понял?) точка бифуркации.
Допущен кем ошибочный просчет?
Кто вылечит возникшую фрустрацию
и целый ряд невыученных слов
в невыспавшемся разуме сомнамбулы?
И сколько Валаамовых ослов,
отбросив пресловутые преамбулы,
обители покинув, перейдут
с молчания на рэ, на бойню с номером…
(забыл; прости меня, Курт Воннегут)
и пустят человека с дрелью по миру.
А человек по снегу так – дыр-дыр,
верней – скрип-скрип. Какая, в общем, разница…
Пускай бежит в смешной жужжащий мир,
а в наш, уснувший, пусть не возвращается.

 

* * *
Гримуара гремучая грамота
непонятно о чем говорит:
– Вот подохнешь, дружочек, а тама-то
знает место любой сибарит.
И ты снишься себе семиклассником
на галерке в дырявом трико,
отголоском последнего праздника,
выносимого с болью легко.
Слышишь – гам, про Василича лекции,
злополучное это – Тарас.
Видишь – мальчики с класса коррекции,
миллион опоздавшие раз,
поджигают в сортире учебники
и гогочут над «Я породил…»
А потом им понравится Хлебников,
даже самый последний дебил
будет шепотом: «Кони…э… дышат»,
и смотреть по-другому в окно.
Только рушится мнимая крыша,
и ты сам гримуаром давно
притворился и грамотой муторной
жалишь неучей в тысячу жал,
будто мало в судьбине их бутора,
будто сам-то с Тараса не ржал.

 

* * *
Бельмо сойдет, соскоблят катаракту
и пряничных господ на кичу – брысь!
А мы с тобой, уставшие к антракту,
полезем в разложившуюся кысь –
и пусть горит сарай, пылает хата,
пока номенклатурный хоровод
все «ай-лёлэ» над ямкой для солдата,
которому случайно вбили в рот
чужой земли оставшиеся вдохи
славянские хмельные битмари.
Ты соберешь в буфете хлеба крохи –
и двинемся, как хмурые хмыри,
в густую требуху парного страха,
в худую неизвестность на крайняк.
В прорехах наша общая рубаха,
которую не вылечить никак.
Она лежит на скомканном борее,
как выщербленный призрак, как бельмо.
Влезай сюда, влезай, влезай скорее,
тут, наконец, темно.

 

* * *
За то, что я дошел до глухоты,
за выцеженных нот прокисший клейстер
ямбические мощные хребты
сгибаются в любом доступном месте,
и ходит наобум былой скелет,
оставленный навечно в лаборантской,
и в скалах дремлет будущий стилет,
назначенный разлить меня, как краску.
Грошовая судьба, молчи со мной,
выписывай меня из этих строчек,
которые сумой мне и тюрьмой…
которыми я втайне мироточил,
пуская постепенно наугад
в уральский чернозем худые ноги.
Но вижу: галки, выклевав закат,
спускаются в бумажные чертоги.

 

* * *
Дернешься – и одеревенеешь,
Лотовой женой врастешь в пустырь.
Ветер перемен, куда ты веешь,
если на столе моем пустыр-
Ни к чему мне праздник эпохальный,
кем-то недожеванная снедь,
запах трупный грамоты похвальной
за возможность память мне стереть,
за удачу выломать мне руки,
за ошибку губы мне пришить
к подбородку. Вычурные буки,
я прошу хоть раз мне разрешить
поглядеть на ветер, не моргая,
подавиться пылью от копыт,
тупогубой бычелой летая,
мед в крови пока не закипит.

 

* * *
Я носил двустороннюю куртку
в холода и в удушливый зной.
Я такую придумал микстурку
от тоски. Хохотал надо мной
понимающий в стиле прохожий –
в общем, каждый второй, не солгу.
Перед всякой смеющейся рожей
я навек оставался в долгу.
В этой куртке потел и валялся
то под лавкой, то в парке космо-
нафталином пропах, но поклялся
воровское не знать ремесло.
Залоснились манжеты и ворот
от житья на одной стороне.
По-сиротски я шел через город
верным пасынком к старой стране.
И земную житуху по Данте,
до середки дойдя, не признал,
хоть висели на школьницах банты,
хоть гудел расторопный вокзал.
Не вязалось колючее слово,
не стоял на ногах табурет –
и тогда я куртец выворачивал снова
и другим заявлялся на свет.

 

* * *
Согнуться в зю, не выгуляв боти-
ноктюрны этих самых не дослушав.
О Господи, нарежь на конфетти
удачей размалеванную душу,
хоть реверсом, хоть аверсом швырни
в труху Бахчисарайского безводья,
под тройку, под основу, до стерни
сруби провинциальное отродье.
Я пятился от принятых табу,
от всяких примитивных называний,
но, ставший приколоченным к столбу
колючестью новообразований,
как прежде застывал над словом Бог,
над сузившейся точкой на бумаге.
О Господи, да если бы я мог,
то выдержал бы муку моногамий,
а лучше, нахлобучивши клобук, –
шмелевскими глазами пялил в лето.
Но снова открываю ноутбук,
а там – вот это.

 

* * *
Это просто музыка безмолвия,
память сиротеющей воды,
словно обесцвеченная молния
валится куда-нибудь туды,
выменяв небесные владения
на тягучесть иловых валют;
это просто правильность падения
подневольной тени сразу в люк.
Это простота для непонятливых,
типа гоп-ца-ца да ай-наны.
Это просто свет, покрытый пятнами
крыльев грязных ангельской шпаны.
Это просто, просто и невесело:
иглы в ногти, к морде утюги,
будто затянувшаяся песенка
перед завыванием пурги.