Я оживаю от зимы.
Молчанье-снег уходит в корни,
живительною силой кормит
слова, растения и сны.

Я чувствую, как ходит сок
от почвы до набухших почек
и жизнью разразиться хочет
на каждой веточке листок.

Я многорука и при том
многоязыка, многословна…
Я из древесной родословной
заветный вывожу виток.

Внутри, тревогам вопреки, —
рисунок мáндалы годичной.
Сплетаю мысли в гнёзда птичьи,
чтоб в них растить свои стихи.

ОРГАНИКА

Врастает позвоночником
мне папоротник в спину,
бугристым одиночеством
с тоской наполовину.

Росою полуночною
лежу в прожилках вайи*
и вижу мир воочию,
от ветра оживая.

Сползу, дрожа, по черешу
в колючесть палой хвои,
но лес обнимет бережно
коричневой листвою.

Где корни волокнистые
забвенно жизнь объемлют,
я из любви неистовой
впитаюсь каплей в землю.

____________________
*Вайя – лист папоротника.

 

* * *
М. Цветаевой

Тонкою тропкою четырëхстопною
дактиля, ямба, хорея –
строфы усталые, сбитые стоптаны.
Почерк верëвкой на шее.

Нашей Елабугой, августом астровым
не зарифмовано тело
с глиной могильною. Строками страстными
птицы в лазурь полетели.

Те ли ограда с надгробьем поставлены?
Там ли? Бессмысленны споры.
Голос, надолго забвением сдавленный,
мчится грохочущим скорым.

Скоро тире бесконечными шпалами
скрепят отчаянно туже
мысли. Стихи рдеют листьями палыми.
Я их в себе обнаружу.

 

* * *
Осень можно вычислить по запаху
листьев, переполнившихся солнцем.
В клетке веток ветер птицей бьëтся.
Ищет дождь потерянную запонку.

Высыпались галки в небо бледное
горькою трухой из табакерки.
И в трюмо разлитых луж померкли
все тона сюжетов гобеленовых.

Я гадаю, сколько ещё выдержит –
не уступит ржавчине рябина.
Я сама ольха наполовину –
капли со щеки запястьем вытерши –

осенью такая же зелëная.
Мне сентябрь указывать не вправе!
Эту радость рано не отравит,
не прикроет пëстрыми пелëнками.

Я ещё весëлая и звонкая.
Снова влюблена в тебя и в небо.
В третий раз закидываю невод –
к тучам с перистыми перепонками.

 

* * *
Весной пожухлая трава
мешает прорасти зелёной,
и заново в лазурь влюблённой
она окажется едва ль.

Ерошится сухой бурьян
седыми космами старухи.
Безжизненно поникли руки.
клонюсь, как после бури, я.

Дырявой лодкой жизнь гниёт,
и время мимо в омут мчится.
Скрипят уключины-ключицы,
заснувшие в тенях тенёт.

Холодной захлебнусь весной,
воскресным воздухом тоскливым.
А в горле — горечь терносливы
и терпкий привкус листвяной.

Пусть кошки на душе скребут —
приход весны перезимую.
В дремоту сумрачно-немую
дни граблями меня сгребут.

Уже столетия подряд
стоят на месте сада стены.
И в книге жизни на листе мы –
прожилок выцветшая рябь…

 

* * *
слова растут в космическом лесу
пока задумчив стрелочник молчащий
Инга Кузнецова

Мне нужно вырастить слова
из влажных и набухших зëрен звука.
Они случайно мне упали в руку.
А может, выпали из рукава.

Покуда жизнь-луна не убыла,
и Млечный Путь не стал глотком кумыса,
раскидываю руки-коромысло
над кромкою зимы, где смерть бела.

Ей вопреки – ращу слова.
И жду, когда с проталиной весенней,
переполняясь тайной воскресенья,
проснëтся сок древесного ствола.

Я чувствую: наперекор всему
проклюнутся пронзительной тоскою
ростки-слова, и я ладонь раскрою.
А губы крепко-накрепко сожму.