Просмотр на белом фоне

Макса Шапиро «Голубой единорог и другие рассказы»

Волгоград, издательство «Перископ-Волга», 2025 г.

Тезка социального фантаста Максима Шапиро, российско-американский прозаик Макс Шапиро куда менее известен в отечестве своем. И очень жаль, потому что его остроумные рассказы о позднесоветской действительности и других, не менее причудливых мирах – явление не только с «лица необщим выражением», но и попросту увлекательное. Внезапный поздний дебют в наше время не редкость. Однако решение собрать, наконец, в книгу плоды трудов – ко второй половине жизни видится мне, напротив, обдуманным, рациональным. Журнальная жизнь – это прекрасно, но при тираже около 500 экз., рассылаемых по подписке, беллетрист не может рассчитывать на покорение «читательского рынка». Вы не ослышались, я сказала «беллетрист». Макс Шапиро – сказочник, шутник, выдумщик, ленинградский мифотворец, и неизбежно встанет вопрос о жанре его произведений. Мистический реализм не нов, придумали его Гоголь с Булгаковым, а продолжали все, кто мог, от Владимира Орлова до Елены Вяхякуопус. Но Макс Шапиро не совсем мистик, скорее он философ, использующий архетипические конструкции для вкладывания в них своих смыслов.

В современной культуре жанр притчи или сказки для взрослых (не в цензурном смысле) – рудимент либо ниша для околофэнтезийных сочинителей, не воспринимаемых литпроцессом всерьез. Шапиро стоит на меже, используя инструментарий разных областей, однако его основная линия серьезная, к приключенческой или романтической литературе он не относится. Я бы даже сказала, что его эзопов язык баюкает в основном тему великодержавной истории. Прямо об этом  не очень-то напишешь в любую эпоху. Таким образом, жанровая оболочка – лишь абсолютная форма, но нисколько не суть, потому что рассуждать о сталинизме и наследии культа откровенно по многим причинам не стоит, а вот иносказательно – вполне. Думаю, уже и так понятна причина интереса к творчеству Шапиро – это его рефлексия над отечественным укладом жизни и нюансами «особого пути» (пост)советского гражданина. В области социальной истории об этом писали Дмитрий Травин и Михаил Давыдов, в жанре «большой книги» Леонид Юзефович и Алексей Варламов, в живописи Анжела Джерих и Василий Шульженко, а вот в малом жанре больше сатирики всякие да шутники. Но Макс Шапиро не зубоскал, не анекдотчик, не социальный критик, его мысли достаточно серьезные, почему и стоит с ними познакомиться.

Читать запоем я начал, когда дорос до четвертого яруса. Тишина наполнилась гулом истории: греческие галеры таранили тяжелые персидские суда, дикая конница Ганнибала накатывалась на железные римские легионы, звенела сталь мушкетерской шпаги, лязгали рыцарские доспехи, отважный Дежнев пробирался сквозь ледяные торосы, в  океан погружался бесстрашный Кусто. Над лакированным морем бушевали тайфуны, летели, склонившись над волнами, легкие парусники, поднимались утесы континентов, из глубины светили глаза батискафов, вулканы извергали бумажное пламя. За каждым переплетом открывался новый космос. Узенькая полка, словно библейский алеф, вмещала тысячи миров, собирая все отражения Вселенной в одну точку.

Никто бы не назвал рассказы Шапиро проповедью нравственности, однако по сути это уроки – попроще и посложнее. Вера Калмыкова в своем предисловии пишет, что учат они в первую очередь жизнеутверждению, надежде, и потому в основе их самая трудная заповедь – о неунынии. В мире очень много необъяснимого, лишенного всякой логики, которую приходится натягивать, как сову на глобус, чтобы хоть как-то уложить в сознании ход событий. И если человек недостаточно стоек, чтобы как можно быстрее идти через ад, как говорил Черчилль, то он не выживет. Так что, в общем, это рецепт, как выжить в трудные времена. В рассказе «Дырка в мире» красивая молодая женщина, в юности пережившая насилие со стороны отчима, видимо, страдает с тех пор пограничными состояниями. Как многие жертвы трагедий, о чем пишет еще психолог и узница концлагеря Ева Эгер. Реальность раздваивается, и героиня попадает в свое жуткое прошлое в самый неподходящий момент, на празднике. По причине ничтожной ассоциации, как люди, пережившие бомбежку, из-за игры сознания принимают за налет даже стрекот ткацкого станка. Однако текст не так прост, второй план его – трагедия сталинских репрессий, тень которых, очевидно, преследует старших участников рассказа (даже у официанта сталинские усы), подобно тому как призрак мертвого отчима является бедной героине. Единственный человек, догадавшийся, что с ней происходит – старый грузин, многое переживший за время службы в ресторане Ленинграда. Здесь есть ассоциация с тем насилием коллективизации и лагерных строек, которому отец народов (отец ли?) подверг свою молодую державу. Другой рассказ, организованный образом генералиссимуса, «Бюстик», не так однозначен. Он про то, что имперские амбиции неизбежно приводят не только к первенству на мировой арене, но и к страданиям простых людей. Тема, мягко говоря, не новая, но оригинально преподнесенная. В художественной мастерской студийцы получают задание нарисовать на основе бюстика вождя его портрет, но не просто набросать изображение, а проявить свою индивидуальность. Сделать это оказывается непросто, потому что исторические «картонные» представления, окрашенные в мрачные тона, либо нездоровый восторг воспоминаний очевидцев – ничего особо не дают. Герой приходит к мысли, что постичь суть явлений и сформировать свое мнение об этой сути очень трудно. Здесь есть и отсылка к Евгению Шварцу, с его «думать трудно», и обращение к высказыванию самого вождя, про мусор на надгробии. Философский вывод, что правители империй вообще не бывают ни однозначными, ни хорошими людьми, как говорится, куда ни глянь, помогает старшему поколению хотя бы условно смириться с собственной судьбой.

Другая болезненная тема, затронутая Шапиро, – эмиграция и жизнь после нее. Причины могут быть самые разные – развал Союза, поиск лучшей жизни либо родни, страх исторического повторения. Герои Шапиро переживают за рубежом «оптимистическую трагедию». В «Голубом единороге» художник Василий Яковлевич, эмигрировавший в 80-е, развлекает бомонд Нью-Йорка тем, что рисует в сатирическом виде столичную жизнь бывшего СССР, да еще крупным планом – людские задницы, именуя это авангардным искусством. Хотя его «направление» оказывается здесь востребовано, но постепенно живописец начинает видеть в таком ракурсе не только отечественную, но и зарубежную действительность – вот беда. Выходит, нет такой уж особой разницы?

Хозяина не было, а стояло на мольберте большое полотно: лезет Вася на Статую Свободы, небритый, лохматый, ухмылочка фирменная  – крысиная, ступни-лапти грязнющие, маечка не  первой свежести, джинсики драные, наклейка Levi’s на всю задницу. Статуе Свободы приятно, аж порозовела от удовольствия – предвкушает, значит, а внизу, аккурат под Васиной пятой, копошится народец: негры, латиносы, парочка англосаксов – глаженые брючки, рубашечки беленькие, розовые киски на бычьих шеях, а челюсти… бульдог позавидует. Танцуют хава нагилу евреи в черных котелках, пейсами потряхивают. Всех распихивая, прет шериф – рожа толстая, сытая, во рту сигара дымит, что твой дымоход.<…>.  А напротив Рейган с кафедры орет, его гнилыми томатами закидывают. Ну и, конечно, полицаи всюду.

В рассказе «Кукла дяди Изи» описывается настоящая драма, которую героям удается пережить и сохранить себя и свою большую многонациональную семью. У преподавателя микробиологии Изи нет своих детей; всю любовь и заботу он вкладывает в племянницу Верочку. После эмиграции семейства в 90-е Верочка становится звездой курса в Стэнфорде, приходит к материальному и научному успеху. Но лучезарная картина, освещающая жизнь всей родни, оборачивается бедой – случайной беременностью и последующей гибелью малышки от болезни крови. Верочка ломается, и вместе с ней угасает дядя Изя, который настолько плох, что на время оставляет преподавание. Однако осознание самой простой необходимости выживать, продолжать жизнь дает силы старику, и он справляется с горем и приступает к научной работе, а вслед за ним постепенно возвращается из своего пограничного состояния к жизни и Верочка. Нехитрая мораль, что нельзя падать духом даже в самые тяжелые времена, прослеживается и здесь.

Другая форма рефлексии исторического процесса – не реалистическая новелла, а притча-сказка. В переиначенной легенде о Сизифе после падения античного мира, а значит, и Тартара, освобожденный Сизиф порывается вернуться на землю, чтобы увидеть цветение весны, услышать женский голос, порадоваться людскому обществу. Но Харон напоминает ему, что в прошлом Сизифу уже была предоставлена такая возможность – жить на благословенной земле, и ничего хорошего с ним не происходило, ему было, мягко говоря, не до цветочков. Так стоит ли так стремиться туда, откуда он бы с удовольствием сбежал, – неужели за годы в Тартаре его разум затуманился? В «Галатее» отвратительный, столь же уродливый физически, как и душевно тиран Катрей мечтает, чтобы гениальный мастер увековечил его в камне, подобно совершенной Галатее. И мастер с тайным злорадством соглашается на это, дабы недостойный правитель, мнящий себя богом и мечтающий «войти в вечность», долго еще был образцом всего худшего, что породила древняя цивилизация. В новелле «Сон Израиля» один из очевидцев казни Христа, его последователь, всю жизнь мучится видением страшного события. В альтернативной версии истории этот человек, доживший до дряхлости, видимо, не увидел Воскресения, а напротив, наблюдал истребление иудейского населения военачальником Рима Титом Флавием. Видя, как свершается печальная судьба его соотечественников, взявших некогда ответственность за гибель Христа на себя, старец в отчаянии просит легионеров распять его вниз головой, как св. Петра. Разумеется, и здесь есть масса аллюзий на большую историю.

Макс Шапиро причудлив, увлекателен, но не запутан, его посыл вполне ясен – это гуманистические ценности, сострадание к ближнему. Вера, что мир стоит на взаимовыручке и способности даже в самые трудные времена помнить, что они не вечны. Произведения писателя лишены публицистического оттенка, внешней актуальности – они обращаются ко времени перестройки, к античности и условной древности. Это часто взгляд сверху, рассматривание уже известного, архетипического сюжета, например, мифа о Фаусте, легенды об Эхо, эпизода о Христе и Пилате. В то же время здесь есть элемент терапевтического посыла, диалогичности, а не просто желание поделиться воспоминанием, полюбоваться красотой словесной канвы. Иногда мы воспринимаем такую книгу как иронический путеводитель по жизненным ситуациям: что делать, если Вы вынуждены эмигрировать; как принять гибель единственного любимого существа; как примириться с тем, что ваши дети имеют свой выбор и свою жизнь; что предпринять, если правитель – узурпатор, а ты всего лишь маленький человек, вынужденный принимать реалии. Здесь мы невольно вспоминаем Елену Михайлик с ее притчей о той мыши, которая ощущает колебания земли и движение тектонических плит истории, вопреки прогнозам ученых и заверениям, что все движется в нужном направлении. У мыши есть свой внутренний компас, который указывает ей направление лучше всего, и этот прибор ценнее всех империй мира, потому что они разрушаются и создаются, а мыши всё живут. В «Голубом единороге» сочетаются романтика и сарказм, философия и поэзия, житейская мудрость и вера в невозможное. Его герои одновременно приземленные и мечтательные, прагматичные и сентиментальные, запасающиеся знаниями всевозможных университетов, но детски беспомощные перед загадками рока, судьбы, смерти. Человек противоречив и непонятен самому себе – но все же он прекрасен и заслуживает того, чтобы стать объектом внимания и любви.

«– Глубинное очень чувство. Тоска сыновства, что ли… – задумчиво произнес Николай. – Вскрывается в душе нарыв, и человек видит себя не титаном Просвещения, а злым уродом. Вся его мелкая, лживая жизнь перед ним встает. От образа Божия одни осколки остались. Тогда он кричит Богу: «Прости меня! Прими меня!» А Бог отвечает: «Сыне, дай мне сердце твое». Человек соглашается и  преображается, как бы соединяется с  Отцом. Какой контракт, какой ад? Да пусть даже и ад, с Ним не страшно».

Об Авторе: Анна Аликевич

Аликевич Анна Анатольевна, родилась в Москве, окончила Литинститут (семинар поэзии Е.Б. Рейна) и аспирантуру при кафедре новейшей литературы. Поэт, литературный критик, преподаватель грамматики. Публиковалась как поэт в "Авроре", "Урале", "Prosodia", "45-й параллели", "Пятью пять", "Формаслове" и других журналах. Статьи выходили в "Урале", "Знамени", "Новом мире", "Сибирских огнях", "Лиterraтуре" и др. Вела зарубежное обозрение на портале "Textura.club", рубрику "Литгруппы" в проекте "Prosodia". Соредактор отдела поэзии в "Prosodia". Автор поэтических книг "Изваяние в комнате белой" (М., "Академика", 2014, совместно с Александрой Ангеловой), " Греческие" (М., "Формаслов", 2024).

• Публикации в Гостиной (2)