RSS RSS

ЕФИМ БЕРШИН ● «БЕЗ ЧЕРТЕЖА И ПЛАНА…»

image_print

                                                                             Памяти Евгения Блажеевского (1947-1999).

Праздник не удался. Задумчивые пони, тщетно поджидавшие маленьких двадцатикопеечных наездников, разошлись по конюшням. Продрогшие лебеди попрятались в своих надводных будках, почему-то напоминающих собачьи, оставив пустынной закипающую под дождем поверхность пруда.  Ветер принес охапку листьев и бросил на наш стол рядом с пустыми стаканами. За соседним столиком съежилась пожилая пара, но через несколько минут и ее сдуло. Праздник не удался. «Закрыли мое шапито». И нужно было побыстрее проваливать из этого застывающего пейзажа, чтобы не стать его частью, как те старик со старухой (не наши ли соседи по кафе?), которых Женя позже двумя штрихами впаял в эту картину:

                                  

Цветы увядают,

И, словно подбитые птицы,

Старик со старухой

Сидят в опустевшем кафе.

 

Мы еще посидели немного, словно ожидая, не вернется ли лето, а после побрели в сторону Ботанического сада, вдоль маленького зоопарка, по пустой, продуваемой насквозь аллее. И это был уже не просто ветер. Это было очередное дыхание бездны, отступившей было под лучами короткого лета. И Женя вдруг остановился и как-то опасливо обменялся взглядами с двумя вымокшими у своего загона волками. Нас отделяла крашеная металлическая сетка, и не известно еще, кто из нас был в загоне. Нас отделяла такая прозрачная граница.

 

* * *

 

Евгений Блажеевский прожил жизнь на границе. Граница, естественно, была незримой, без пограничных столбов, без пограничников с собаками. Не Женя ее нарисовал, и он же сам не всегда ее различал. И вообще мало кто о ней догадывался. Но она была. И без каждой из сторон ее он не мог жить, но и на каждой  из сторон ее – тоже. Так и прошел по лезвию пограничной черты, разрываемый различными полюсами.

В конце шестидесятых дом на Кавказе (в Кировабаде) не ужился с русской поэзией, и Женя стал обитателем московских коммуналок, потащив за собой в столицу собственные корни вместе с кусками почвы, на которой вырос. На Кавказ больше не возвращался – чужое. Хотя через какое-то время признался:

                                       

Из мусульманства,

Из дашбашных дел,

Из местной  жизни,

Чуждой славянину,

Я непременно вырваться хотел.

И променял

Чужбину

На чужбину.

 

Москву любил. Подолгу мог бродить по городу, постигая его сырую, размытую дождями пластику. А, постигнув, видимо, понял, что любовь получается безответная:

                                  

Уйдет Москва – кирпичный старожил,

В котором был я инородным телом.

 

Он запустил себя в никуда, в зыбкий космос поэзии. Память тянула назад, в кавказскую юность. И она же от нее отталкивала. А действительность выпихивала из настоящего. Космос начинался с подвалов, с грязи случайных жилищ. И ими же заканчивался.

                                 

                                А жил я в доме возле Бронной
Среди пропойц, среди калек.
Окно – в простенок, дверь – к уборной
И рупь с полтиной – за ночлег.

 

Грязь болела физически. Стихи спасали. Он был аристократом, потерявшим усадьбу. Аристократом на изнаночной стороне бытия. Репатриантом из мрака в пустоту. Это потом аукнулось новой чертой. Уже когда стал владельцем московской квартиры, атавизм бездомности то и дело куда-то гнал. Сознание  жило – между. Между домоседством и бездомностью. Между брезгливой чистоплотностью и грязью. Между аристократизмом и участливым любопытством к изгоям. Они его как-то узнавали. И он почему-то к ним тянулся, хотя потом сам же и пугался. Кажется, он им приписывал какие-то потусторонние свойства. Однажды я навестил Женю в больнице, и в уборной, куда мы отправились покурить, он стал мне рассказывать, что в больницу привезли бомжа, у которого во рту живут мухи. Я не поверил. Как это мухи живут во рту?  А Женька кривился от ужаса и клялся, что сам видел.  Были мухи или не были – не знаю. Но строки появились тогда же:

                                  

Познавший по окуркам все сорта

Заморских сигарет и злые муки,

Блуждает бомж, и голубые мухи,

Как искры вылетают изо рта.

        

Он любил свою страну. И жил между этой любовью и отвращением к тому, что в ней происходило в последние десятилетия. Это еще одна граница. Как всякий южный человек, очень любил лето. Но всегда ждал осени, потому что осенью приходили стихи. Ждал стихов с нетерпением, но и с некоторым страхом, потому что неизбежно прикасался пером к той бездне, которая эти стихи приносила.  Одно и то же и тянуло, и отталкивало. Давало и отбирало. Вдыхало жизнь и приближало к смерти. А он, «чужою раной раненный», так и шел по этой черте, которую сам определил фразой – «косая кромка бытия».

*  *  *

Евгений Блажеевский. Москва

 

 

Эти волки запомнились какой-то своей гротескной, даже фарсовой обреченностью. Потому что явились там, где ни за что не должны были являться. Конечно, этот зверь или, точнее, образ его преследовал Блажеевского всю жизнь. Волки настойчиво прорывались в стихи, кажется, без воли поэта. Прорывались, внушая то страх ( «А за стеной морозно и темно, И кажется, что где-то воют волки…»), то блаженное осознание общности ( «Что-то волчье есть в моей дороге…»),  то горделивое превосходство, обреченное понимание, что никаким волкам не под силу разделить волчью сущность его, Блажеевского, судьбы:

                                  

Беспамятство мое страшней тоски,

Которую приписывают волку.

 

Но подразумевался всегда именно одинокий волк, хищный и гордый даже в своей загнанности. Женя ведь никогда ни к кому не примыкал. К нему – да, пытались. А он просто не умел жить по чужим законам – законам стаи, не понимал, как это можно врываться в литературу какими-то группами и хвалить то, что не нравится, исключительно потому, что ты с кем-то в одной обойме. Мог, правда, из жалости похвалить какого-нибудь графоманишку, но когда речь заходила о серьезной поэзии, был жестким.

Он очень дорожил людьми, с которыми общался, нежно любил друзей, переживал за них, но, мне кажется, держался на плаву тем, что где-то рядом жили такие же мечущиеся поэты, художники, изгои или, наоборот, с виду благополучные люди, вернее, надевшие маску благополучия, чтобы скрыть от посторонних страшный оскал волчьей неприкаянности. Он уважал чужие таланты, гордо приговаривая по поводу чьего-либо успеха: наши люди все могут. Следил за их творчеством. Общался. Время от времени шарахался от них в страхе, узнавая, как в зеркале, себя. Потом опять возвращался. Потому что их присутствие как бы оправдывало и его земную жизнь. Они подтверждали: настоящий волк всегда оказывается один на один с бездной, ибо его «судьба одинока, как дальний охотничий выстрел».

                                                       

Один на один.

Mano a mano. Страшно?

Не страшно, но только в упор

Со смертью, уже без обмана,

Как раненый тореадор,

Ты встретишься mano a mano.

 

Когда писал – не боялся. Был абсолютно свободен. Потому и не исповедовал никакой религии, и не ходил в церковь, что не терпел любого вмешательства в свои отношения с Богом. Так и заявлял: «Мне не нужны посредники». Но стихи ведь не всегда писались. А в обыденной жизни, пожалуй, было страшновато. И тут спасался от одиночества, как мог. Удивительно умел выбирать людей для общения. Вернее, так: не он выбирал, а они как-то выбирались ему сами. Абсолютно разные, непохожие, несовместимые, они при нем становились единым целым, учились дружить меж собой даже без Жени, словом, обретали одну группу крови. Они спасали. Они старались понять. Они становились для него способом коллективного ухода от страха.

В этом человеке сумасшедшая страсть и тяга к общению всегда соседствовали с горьким одиночеством. И ни он сам, ни близкие ему люди ничего с этим поделать не могли. Его любили и спасали, как умели. А он убегал. Потом покаянно возвращался,  недельку не выходил из дома, всем своим видом выражая раскаяние. Именно в эти периоды звонил мне и совершенно искренне возмущался какими-то своими знакомыми или друзьями, которые дошли до того, что неумеренно пьют водку и вообще ведут себя неподобающим образом.

 С годами одиночество становилось все более неизлечимым. Вернее, не так: с годами возникло еще и понимание, что одиночество непреодолимо. Это была уже обреченность. Не помогала даже любовь. А ведь любовь была его сутью. Даром что не крещеный. Как-то сказал: «Но мы же с тобой понимаем, что мир пуст и бесполезен, если в нем нет любви. Иногда, когда мне очень плохо, я встречаю на улицах влюбленных. И становится легче. Влюбленные – это как подтверждение тому, что жизнь все еще не напрасна». Так вот, и любовь уже не спасала. Отваливался последний гвоздь, скреплявший с миром. И он это отчетливо видел.

                                 

И, как от забора доска,

Оторван от мира людского.

 

  * * *

 

Еще в семьдесят четвертом написал стихотворение, начинающееся строкой «Я выпадаю из обоймы вновь»:

                                  

А мой удел, по сути, никакой.

Во мраке человеческих конюшен

Я заклеймен квадратною доской,

Где выжжено небрежное «не нужен».

 

Не нужен от Камчатки до Москвы,

Неприменим и неуместен в хоре

За то, что не желаю быть как вы,

Но не могу – как ветер или море…

 

Здесь, может быть, ключ к основной трагедии: природное неприятие любой несвободы и в то же время невозможность достижения абсолютной свободы в том виде, как он ее понимал. «Как ветер или море». Плоть мешала. От нее он постепенно всю жизнь и избавлялся. Но это не было медленным, растянутым на годы самоубийством. Нет. Это было попыткой одолеть плоть духом.

Вообще-то это отчаянное бегство от несвободы началось давно, чуть не с первых шагов. Несвобода всегда бежала следом, наступая на пятки, мимикрируя, приобретая разные формы. Но по сути это и была естественная для этого мира охота на одинокого волка, не столько не желавшего «быть как вы», сколько не умевшего. Стрелки забегали неожиданно, со всех сторон, и было все равно уже, в какую сторону бежать. А потому – «Лицом к погоне», как он гениально точно назвал свою книгу.

Вначале казалось, что все дело в советском режиме, который он не любил, да и любить не мог при всем желании.

                                 

Мы в пене сада на траве лежим,

Портвейн – в бутылке, как письмо – в бутылке.

Читай и пей! И пусть чужой режим

Не дышит в наши чистые затылки.

 

Потом оказалось, что дело не то чтобы не в нем, но не в нем одном. Уж писать-то он Блажеевскому не мешал. Да и книжка «Тетрадь» вышла еще в восемьдесят четвертом. А что касается свободы мирской, материальной, то она бывает двух видов: либо человек должен быть очень богатым, либо совсем нищим. Женя с аристократическим видом балансировал на грани нищеты, что, кажется, до поры не очень смущало. Потому что эту свободу обставить необходимыми атрибутами было не сложно: «А что еще надо для нищей свободы? – Бутылка вина, разговор до утра…»  Но и это на поверку не оказалось свободой. Только иллюзией свободы. Но иллюзия, а потом и наркотическое стремление к ней, притягивала, затягивала смертельной петлей, из которой ему все-таки удавалось вырываться. Спасал охранительный инстинкт. Но хотя по его же словам из стихотворения «Дорога» «Судьба растет, как дикий виноград, Как дерево, – без чертежа и плана…», направление этого роста, тенденция судьбы была ему уже очень хорошо понятна. Помню, когда он писал свой знаменитый теперь венок сонетов «Осенняя дорога», заклинал меня, а, скорее, через меня – себя, что об Этом он должен сказать и скажет все честно. Получилось кратко, но исчерпывающе:

                         

Безрассудному пьянству не буду искать объясненье,

Но насколько оно безрассудно сказать не берусь.

 

Все в своем стиле. Без философий. И не нам теперь отвечать на вопрос, на который он сам не стал искать ответа. И точно ведь пьянство не было безрассудным, потому что его требовал рассудок.

Из Жени вообще философ был никакой. Он и в споре ничего не мог доказать – только злился и шумел. Зато он умел доказывать стихами. И тут уж – никаких доводов против, потому что в стихах никогда ничего не придумывал, полностью полагаясь на тот шепот из-за спины, который пугал, конечно, но и давал облегчение, если хотите, окрыление. В том, что  пишет, был убежден абсолютно, в том, как  пишет, иногда сомневался, названивал друзьям, проверяя на них варианты стихотворений или отдельных строк. Слушал внимательно, иногда соглашался, но жестко пресекал любую попытку посягнуть на суть написанного, которую в каждом случае знал он один. А сутью и целью было – максимально точный перевод с Божьего на русский, доступный и внятный, для чего к концу жизни почти полностью отказался от метафор. Они ему были не нужны, уводили в сторону, затеняли суть красивостью, мешали из земной провинции говорить языком небесной метрополии.

                                  

В провинции такая глушь,

Что обойдемся без метафор.

         

Так вот, этому максимально точному переводу мешала недостаточная свобода. И он упорно отбрасывал все – закрепощавшие условности бытия, авторитеты, идеологии, дни недели («Свобода жить без мелочных забот, Свобода жить душою и глазами, Свобода жить без пятниц и суббот, Свобода жить как пожелаем сами…»). Потом добрался до отрицания такого философского понятия, как время, и, наконец, подверг сомнению угодность этого мира его Создателю. Все. Очистил свое восприятие максимально.

Это пришло где-то в начале восьмидесятых. Мы бродили без дела по Москве, Женя был светел, силен, одухотворен и бубнил несколько строк:

                                 

Когда я верить в чудо перестал,

Когда освободился пьедестал,

Когда фигур божественных не стало,

Я, наконец-то, разгадал секрет, –

Что красота не там, где Поликлет,

А в пустоте пустого пьедестала.

 

Эти свои самые философские, может быть, стихи  писал  еще несколько лет (всего-то три строфы!). Но в каждой последующей – четкая динамика освобождения. То есть он именно повернулся «лицом к погоне», лицом к пустоте. Он начал с ней сливаться.     

 

Потом я взял обычный циферблат,

Который равнодушен и усат

И проявляет к нам бесчеловечность,

Не продлевая жалкие часы,

И оторвал железные усы,

Чтоб в пустоте лица увидеть вечность.

 

А увидев, окончательно успокоился. Он получил абсолютную точку отсчета, позволившую взглянуть на все окружающее как бы со стороны и разочарованно вздохнуть.

                                  

Потом я поглядел на этот мир,

На этот неугодный Богу пир,

На алчущее скопище народу

И, не найдя в гримасах суеты

Присутствия высокой пустоты,

Обрел свою спокойную свободу.

        

Любопытны вариации пустоты в исполнении совершенно разных людей, с которыми мне довелось общаться параллельно в последнее десятилетие. Философ Григорий Померанц, ссылаясь на рублевскую «Троицу»,  заговорил об условной животворящей пустоте, способной объединить в наше раскольничье время страну. Писатель Андрей Синявский в «Прогулках с Пушкиным»  догадался о пушкинской пустоте, которая одна и давала ему возможность максимально воспринимать диктуемое извне, записывать и таким образом избавляться от написанного. (Чем еще, кстати, страшна для поэта несвобода – ненаписанными стихами. Ненаписанные стихи – как шлаки в крови, постепенно перекрывающие доступ кислорода.) Поэт Борис Чичибабин не уставал рассказывать, какой он пустой и никчемный человек, и чуть ли не с недоверием глядел на собственные стихи, не понимая, откуда они берутся. Блажеевский же поступил как ребенок, раздирающий куклу, чтобы узнать, каким образом она говорит «мама». Разгадав значение бездны, он ринулся ей навстречу, чтобы посмотреть, как она устроена.

 

* * *

   

Следует сказать особо еще об одном аспекте свободы – о свободе для страны, для России.

Женя был удивительным, страстным патриотом. Патриотом, не ведающим паспортных наций (тем более, что в нем самом было намешано с полдесятка кровей), патриотом, четко, тем не менее, различающим свое и чужое. Чужое мог уважать, мог любить, а за свое – болел. И болел порой тяжело. Болел от всех передряг, выпавших стране, болел от навалившихся на нее унижений, от глупости и вороватости вождей, ругался, глядя на происходящее, но не прощал тому, кто отзывался о России отстраненно, холодно, безучастно. Россией надо было болеть. И он болел. Все, связанное с Россией, должно было быть лучшим. Доводов никаких не принимал. Особенно забавно это проявлялось во время футбольных трансляций, когда он победу или поражение сборной напрямую проецировал на состояние дел в стране.  Спустя месяц после Жениной смерти мы с Олегом Хлебниковым подпрыгивали на креслах в Питерской гостинице, глядя, как наши обыгрывают французов в Париже. А когда все закончилось, чуть не одновременно вздохнули: эх, Женька не дожил!

Происходящее со страной отзывалось в его бедном сердце напрямую:

                                  

Сжимается шагрень страны

И веет ужасом гражданки

На празднике у Сатаны,

И оспа русской перебранки

Картечью бьет по кирпичу,

И волки рыщут по Отчизне,

И хочется задуть свечу

Своей сентиментальной жизни.

 

При этом Женя уже все понимал, все обдумал и за пределами стихов. «Русский народ, – говорил он, – не стал, к сожалению, в нашей стране тем основополагающим ядром, каким, например, стали англосаксы для США. Замордованный вначале коммунистами, а потом и посткоммунистами, он согнулся под непосильной ношей. Не может быть лидером самый бедный, измученный, растерянный. Распад был, скорее всего, не столько неизбежен, сколько необходим. Потому что та тяжесть, которую взвалил на себя русский народ, оказалась ему не по силам. Именно здесь кроются наши сегодняшние беды и неприятности».

Но, конечно, не столько политические границы его интересовали, не столько количество оставшихся за Россией земель, сколько очевидный распад русского культурного материка. А уж это-то было для него точно смерти подобно.

                                  

Освободясь от лошадиных шор,

Толпа берет билеты до америк,

И Бога я молю, чтоб не ушел

Под нашими ногами русский берег…

 

В своем стремлении к свободе народ пошел на самоубийство. Тут круг замкнулся, и Блажеевский, дошедший в поисках своей личной свободы до конца, остановился в растерянности:

 

Российская сущность свободы –

Распад, растворение, мрак…

        

Мне кажется, Женя не успел сообразить, что «российская сущность свободы» близка к свободе абсолютной, поскольку граничит с бездной. И именно в этом смысле Евгений Блажеевский – истинно русский поэт.

        

 

* * *

 

Так вот, волки эти не должны были появляться здесь, в Женином Эльдорадо, в сказочной его стране начала восьмидесятых. Да, с миром всегда было «Несовпаденье. Путаница карт…». И именно к этому времени Блажеевский окончательно понял, для Кого пишет. Все чаще отказывался от публичных выступлений, хотя читал здорово. И даже публикации его стали интересовать исключительно как средство заработать немного денег. Но он нашел себе заповедник, загон, огороженный высоким забором, в котором с удовольствием проводил летние дни.

Тогда я частенько слышал по утрам в телефонной трубке: «Старик, пошли на выставку». И мы шли на выставку. Выставкой у Жени называлась ВДНХ. Тогда, до эпохи рекламы и тотального бизнеса, особенно в будние дни выставка выглядела островком  иного, беспроблемного, мира. Здесь были пруды, лебеди, зоопарк, лошадки, тенистые аллеи и много-много маленьких и дешевых забегаловок. За вход надо было платить, но Аркадий Пахомов знал тайный ход со стороны киностудии, и мы проникали бесплатно. Да, мир не принимал, но здесь у «горсточки потерянных людей» было все, что нужно для «нищей свободы». И кто знает, может быть в лужице разлитого по столу портвейна Жене мерещился пьяный корабль Рембо, с блеском им переведенный, а в шуме фонтанов – экзотическая Аргентина, в которой он никогда не был, но где хотел бы родиться для новой жизни.

                                 

Но все же я хочу родиться вновь

Не на угрюмом Севере, а, скажем,

В далекой и прекрасной Аргентине,

Где танго и цветы, как на картине…

         

Заходить в павильоны и глазеть на достижения советского народного хозяйства, конечно, никому в голову не приходило. Хотя изредка попадались выведенные из стойла прямо на аллеи огромные пятнистые коровы и отменные рысаки. А вот крытые дырявым шифером забегаловки внушали покой и раскрепощение. Вчерашние пельмени с кисловатой сметаной прекрасно дополняли бутылку вина, чтение стихов и долгие разговоры. Женя чувствовал себя превосходно и поминутно через стекла очков заглядывал мне в глаза, желая удостовериться, что я тоже счастлив.

Но короткое московское лето заканчивалось, как всегда, неожиданно. А осень… Осень у него была своя. Осень для него была не просто временем года – синонимом ухода. Осенью бездна подступала вплотную, вместе со стихами. Порознь они к Блажеевскому не ходили. И потому с первыми дождями и северным ветром, в тот промежуток, когда лето уже кончилось, а стихи еще не пришли, на него было больно смотреть. А потом, где-то к началу октября, ко дню рождения он уже приходил в нормальное состояние и – с новыми стихами.

Не случайно его главное, на мой, конечно, взгляд, произведение – «Осенняя дорога». Он ее писал десять лет. Магистрал уже давно был опубликован, из него сделали несколько песен, а все остальное еще писалось и писалось. «По  до-ро-ге  в  Заго-о-рск», – тянул Александр Подболотов в фильме и со сцены. «По до-ро-ге в Заго-о-рск», – пела Бичевская. А Женя в это время все еще, как натюрморт в раму, втискивал всю свою жизнь, всю свою осеннюю судьбу в эти четырнадцать отрывков. (Марина Кудимова, друг называется, по иронии судьбы депутатствовала в перестройку  именно в Загорском районе и расстаралась, чтобы название «Загорск» навсегда исчезло с географической карты, оставшись только фактом Жениной поэзии).

А в последнюю осень случилось непоправимое: сентябрь пришел без стихов. И октябрь тоже. Домучился до запасного на этот случай декабря – мимо. Потом заговорил о смерти.

Интересно, что сталось с теми волками с «выставки»?

 

* * *

     

Последнюю, третью книгу, выхода которой так и не увидел, Блажеевский назвал «Черта». Эпоха подвела черту под ним, а он – под эпохой. Или не под эпохой даже – под веком, тысячелетием, под целой эрой развития человечества. При этом я совершенно далек от мысли поспешно превозносить своего друга до небес и награждать превосходными эпитетами. Только время все назовет своими именами. Но просто так случилось, так совпало, что он стал современником гигантских революционных процессов, бродящих по нашей земле уже целое столетие и именно в наши дни приобретших реальные очертания. А поскольку уж Женя чуял «запах талых вод, Как раненую дичь собака», то он и их, естественно, учуял, и они превратили прекрасного интимного лирика, каким он был рожден, в одного из самых значительных поэтов конца века.

Он говорил: «Лично мне неуютно еще и потому, что мы, по всей видимости, находимся на новом витке человеческого познания и сознания, которые мне уже не преодолеть. Мы присутствуем на процессе, когда изменяется мышление, переоценивается культура, умирают религии в том виде, в каком они сейчас находятся. А вместе с религиями умирает, к сожалению, книга… Уже сейчас многие поэты называют свои стихи текстами. Все это печально. Но надо смотреть правде в глаза: процессы эти неотвратимы, и нам не дано их предотвратить. По этому пути идет человечество. И мне, честно говоря, несмотря на все ужасы и кровопролития, хотелось бы чуть-чуть подольше задержаться в двадцатом веке с его пониманием традиций, эстетики и красоты. То, что грядет в грядущем столетии, мне чуждо».

                                 

И  вот совсем немного лет

Осталось до скончанья века,

В котором был один сюжет:

Самоубийство человека.

…………………………………………..

Но я, смотря ему вослед,

Пойму, как велика утрата.

И дорог страшный силуэт

Стервятника в дыму заката!..

        

Осуществил желание. Остался в ХХ веке навсегда.

Все сошлось и затянулось петлей. Сбежавший когда-то с Кавказа от «дашбашных» дел (ты – мне, я – тебе), через два с половиной десятка лет Женя вдруг обнаружил, что они догнали его в Москве и стали государственной политикой. Перевод человеческих отношений на коммерческие рельсы, поворот к деньгам как к высшей ценности был ему омерзителен. Русская культура, которая одна всю жизнь и держала его на плаву, дала, на его взгляд, очевидную трещину, как «Титаник» напоровшись на гигантскую подводную плоть. Плоть побеждает духовность. Мир избавляется от культуры. «В глобальном плане,– говорил Женя, – культура уже не учитывается, как не учитываются и особенности наций. Тело пожирает душу». Современные войны он так и воспринимал, как агрессию плоти против духа, против национальной самобытности, мешающей распространению плотских ценностей нового века. Говорил, что ему стыдно жить.

Когда писал стихотворение о 1972 годе, «немытом, словно кружка в общепите»,  все же назвал его прекрасным, потому что «молодость была и потому Со мною времена не совпадали». Теперь они опять не совпали. Но уже не было молодости. И не было сил. И стихи стали изменять.

Женя не привык ходить в ногу.  Он не пожелал менять знание и сознание вместе со всем человечеством. Он сделал это сам, по своему, материализовав собственные строки из стихов, написанных в память матери:

 

…и ко мне

Долетит извещенье от мамы,

Что не только она, но и я,

Забывая ненужное знанье,

Обрету в темноте бытия,

Как бессмертье, другое сознанье…

 

 

1999 г.                

                                                                                            

Евгений Блажеевский и Ефим Бершин. 1984 г. Москва

Евгений Блажеевский и Ефим Бершин. 1984 г. Москва

avatar

Об Авторе: Ефим Бершин

Поэт, прозаик, публицист. Родился в Тирасполе в 1951 году. Живёт в Москве. Автор пяти книг стихов, двух романов и документальной повести о войне в Приднестровье «Дикое поле». Произведения Бершина печатались в «Литературной газете», журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Континент», «Стрелец», «Юность», антологии русской поэзии «Строфы века» и проч.; многие его стихи переведены на иностранные языки. Ефим Бершин работал в «Литературной газете», вёл поэтическую страницу в газете «Советский цирк», где впервые были опубликованы многие неофициальные поэты.

One Response to “ЕФИМ БЕРШИН ● «БЕЗ ЧЕРТЕЖА И ПЛАНА…»”

  1. avatar Ирина says:

    Прекрасный поэт, и замечательная статья, в которой интереснейший литературный анализ удивительным образом сочетается с дружеским теплом и неподдельным участием. Настоящая русская судьба настоящего русского поэта…

Оставьте комментарий