RSS RSS

Вера ЗУБАРЕВА ● Черная роза ● Рассказ

image_printПросмотр на белом фоне

Природа спятила. Конец декабря, а на улице грязь, дождь, оттепель. Это после недавнего обледенения. Комната во сне вдруг превращается в платяной шкаф, в чьи загробные потемки Тюпа отправлялась в детстве в надежде отыскать потайной ход в загадочное пространство теней и шорохов.

Черный бутон мерно разворачивается, раскачивая девятиэтажку по ту сторону сна.

–У-у-у! У-у-у!

Проходящий поезд усиливает колебания ветра.

– У-у-у!

Строители не учли розы ветров, и теперь эта гигантская черная роза распускается и ударяется о стекла своими слитыми с ночью упругими лепестками. Внутри её спиралевидного туннеля движется винтовая лестница дома, построенного из тёплого ракушечника. Это дом Тюпиного детства.

– Скоренько одевайся! – доносится голос мамы. От него проявляется позабытый цвет обоев, и стена, возле которой стоит Тюпина кровать, становится плотной, почти реальной.

Тюпа встаёт и нехотя начинает одеваться, немного задумываясь на правом чулке. Мысль о детском саде поднимает в памяти запах манной каши, назидательно клубящейся по коридору: каша, мол, это невкусно, зато полезно. Через полчаса после подачи рыхлая манка превратится в монолитный студень по форме тарелки. Тюпа будет сидеть над этой выпустившей пар, скончавшейся и перешедшей в новое качество кашей, пока нянечка, соболезнуя, не выйдет, и Тюпа не помчится с тарелкой в туалет, где каша треснувшей паской бухнется в слив. Тюпа морщится.

– Скоренько, скоренько, не мечтай! – поторапливает её мать из соседней комнаты.

Чулок пристегнут. Теперь черед за теплым, прямо из-под утюга, платьем. Тюпа с удовольствием ныряет в колышущиеся байковые складки, согреваясь и окончательно приходя в себя. Готово! До сада ещё целых полчаса, а это значит, что можно улизнуть к Фукочке – соседу по коммуналке, которого Тюпа сделала своим приёмным дедушкой. Когда-то он прозвал её Тюпой, а она его Фукочкой, и смысл этих прозвищ был понятен только им.

К Фукочке! Она выскальзывает из комнат и бежит по скрипучим половицам коридора.

– Фукочка, расскажи сказку!

На этот раз её просьба остаётся без ответа. За дверью никого нет. И ничего нет. Там гуляют ветра в чёрном проёме памяти.

– Фукочка! Где ты? Не исчезай, расскажи сказку, расскажи…

Сказок тоже больше нет, и Фукочка уносится, как сухой лист, в какой-то другой сон.

– У-у-у! – Ветер дудит ему вдогонку.

Сердце бьется учащенней. Роза постепенно сворачивает свои лепестки и снова становится бутоном с опасною спиралью внутри. Бутон болтается между детством и юностью.

– Дон-дон! – Это уже не бутон, а колокол. Он звучит в такт Тюпиному сердцу. Он – Тюпино сердце.

Тюпино сердце зависает во вселенной, и тьма пульсирует все равномерней и равномерней.

В комнате сумеречно, и лес проступает отовсюду: из печи, из незнакомых вдруг углов, из буфета, похожего на лесную избушку. «Убежал лисенок в лес и на дерево залез», – впервые рифмует она и превращается в какого-то маленького зверька и крадется к дивану, на который брошен папин тулуп. Теперь тулуп – это её дом, а дом – лес. Она лежит под тулупом и прислушивается, и кто-то уже бродит вокруг её дома. «Стоит в поле Теремок»… Тюпа видит сон про Теремок.

…Когда приходят гости, дом демонстративно удаляется. Он оставляет Тюпиной семье стол, стулья, этажерку, буфет, даже шкаф с зеркалом, а сам – уходит, как пар из стынущего чая.

Дом, вернись!

Нет, нет, ни за что…

Салат Оливье – вот главнейший знак, почти символ совершающегося переворота. Острый запах майонеза врывается точно крамола, в самые заповедные уголки дома. Эта уксусная марсельеза звучит по всей кухне, просачиваясь по коридору в комнаты, и жжет крахмальное тело картофеля, из которого в основном и состоит праздничный салат.

Дом отворачивается и грузной походкой старого барина отправляется восвояси. Вслед ему гремят ножи и вилки, звякают тарелки. В общем, утварь тешится, как распоясавшиеся слуги. Но дом-господин знает цену этим бряканьям и звяканьям.

– Кто вы без меня? Безродные шайки-лейки, металлические побрякушки, – ворчит он, возвратившись и раскладывая все по местам. Раннее утро. Гости уже давно разошлись, как всякое временное явление, оставив за собой разруху. Мама в этот момент обычно лежит с мигренью и не в силах возразить дому, который недовольно скрипит и охает. Только Тюпа радостно носится, довольная, что наконец-то осталась наедине с ним.

Она садится к нему на колени и слушает, как ходит утренний свет по половицам, приговаривая:

– Дом мой, домичек…

– А не ты ли та толстая девчонка с огромным бантом в волосах, что поедала раскисшее месиво из картошки и яиц? – спрашивает её строго дом. – А еще мечтаешь стать балериной!

Тюпа смущена. Она не знает, что сказать.

– У-у-у! – отвечает за неё ветер, перелистывая сон.

В узком нафталиновом чистилище шкафа призрачно колышутся вещи, издавая запахи своих владельцев. Запахи остались, а владельцы улетучились вместе с временем. Какие сны им снятся в эту ночь?

Все спят. Есть только река сна. Тюпа плывёт по её течению. Река мелеет. Каменистый берег посверкивает влажными, точно самоцветы, камнями. За ними начинается лес.

На одном из камней сидит Светловолосый. Похоже, и его только что принесла река.

– Кто ты? – спрашивает его Тюпа. Он чем-то напоминает ей месяц из детской сказки.

– Не знаю. Я живу всегда одно и то же время: с момента встречи и до её окончания.

– А раньше ты встречал здесь кого-нибудь? – допытывается она.

– «Раньше» – это то, чего не бывает со мной. У меня нет прошлого опыта.

Он вдруг утрачивает свою языческую богоподобность и как будто бы даже исчезает, пока произносит это.

– Знаешь, и у меня нет прошлого опыта, – спешит признаться Тюпа. – У меня есть только будущий опыт. Понимаешь, мой опыт живет в будущем, а я – здесь.

Он берёт её за руку и ведёт куда-то. Лес окружает их, рассматривает, а они всё идут и идут.

– Куда мы идём?

– Я веду тебя в ту часть леса, где обитает закат. А если ты захочешь полюбоваться звездами, мы отправимся дальше, где обитает ночь.

– В твоем мире пространство привязано ко времени?

– В моем мире есть только время – от момента встречи до её окончания: время-река, время-степь, время-лес. Время-мужчина и время-женщина.

– Ну хорошо, давай остановимся на полдне и будем вечно жить в полдне. Это возможно?

– Нет.

– Почему?

– Потому что время – это логика жизни. Логика движения событий. Вечный полдень – это алогизм, это время, которое сошло с ума.

– Но зачем же тогда ты спрашиваешь, захочу ли я полюбоваться ночью?

– Я спрашиваю, потому что в ночи время-мужчина должно быть согласовано со временем-женщиной.

Так они идут, и время все плотнее наматывается на их тела и становится от этого темно-фиолетовым. Они все чаще останавливаются и любуются этим темно-фиолетовым временем, которое отдаляет Тюпу от её детства. Осыпаются звёзды, и он ловит их отблески на её волосах и губах, ещё влажных от реки, и когда она закрывает глаза, то ей кажется, будто она уже в будущем, а от него осталось лишь воспоминание. И она хочет вернуть его, хочет материализовать эту встречу, зная, что будет думать о нем всегда, думать об этой реке, о пути, по которому направил ветер её сновидения… На языке Светловолосого это означает, что время-женщина в ней сошло с ума.

Ей хочется оспорить его, сказать, что законы его мира, не распространяются на мир, из которого пришла она, что здесь всё не так, что пространство-время скручено из памяти – памяти звёзд, людей и рек, и что память – во всём, живая, меняющаяся, порождающая новые памяти… Но она не успевает. Это – последние секунды, отпущенные им.

Ну почему всё так, почему?

– У-у-у! – подхватывает кто-то то ли в ней, то ли в небе.

Черный смерч поднимает её и тащит через лес, через поле, швыряет в речку против течения. И ей больно, когда она проталкивается между двумя утёсами, которые пытаются преградить ей путь, как стражники-исполины, охраняющие заповедные места. Всё кончено.

Смерч клокочет и вырывается из неё, точно злой дух, в тот момент, когда она все же протискивается между этими камнями.

Дальше Тюпа плывет безвольно, закрыв глаза, и над ней, набирая силу, мощно расцветает исторгнутый ею черный бутон.

avatar

Об Авторе: Вера Зубарева

Вера Зубарева, Ph.D., Пенсильванский университет. Автор литературоведческих монографий, книг стихов и прозы. Первая книга стихов вышла с предисловием Беллы Ахмадулиной. Публикации в журналах «Арион», «Вопросы литературы», «День и ночь», «Дети Ра», «Дружба народов», «Зарубежные записки», «Нева», «Новый мир», «Новый журнал», «Новая юность» и др. Лауреат II Международного фестиваля, посвящённого150-летию со дня рождения А.П. Чехова (2010), лауреат Муниципальной премии им. Константина Паустовского (2011), лауреат Международной премии им. Беллы Ахмадулиной (2012), лауреат конкурса филологических, культурологических и киноведческих работ, посвященных жизни и творчеству А.П. Чехова (2013), лауреат Третьего Международного конкурса им. Александра Куприна (2016) и других международных литературных премий. Главный редактор журнала «Гостиная», президент литобъединения ОРЛИТА. Преподаёт в Пенсильванском университете. Пишет и публикуется на русском и английском языках.

4 Responses to “Вера ЗУБАРЕВА ● Черная роза ● Рассказ”

  1. avatar Marina says:

    Это же какой-то советский Льюис Кэррол!

  2. avatar Вера Зубарева says:

    В смысле?

  3. avatar Анатолий Токарев says:

    Чистый прозрачный язык и чувства трогающие в душе, те дальние отголоски детства. И немножко грусти, и немножко грустно…

    • avatar Вера Зубарева says:

      Да, Анатолий, Вы точно почувствовали настрой рассказа. Спасибо за отклик!

Оставьте комментарий

MENUMENU