RSS RSS

Татьяна Янковская. Когда душа любила душу…Отрывки из воспоминаний о Кате Яровой * (книга «Уроки эмиграции»)

image_printПросмотр на белом фоне

Знакомство

Летом 1990 года наша подруга София Лубенская, известный лингвист, доцент кафедры славистики Университета штата Нью-Йорк в Олбани, принесла нам послушать кассету с песнями барда Кати Яровой, приехавшей в Америку из Москвы. «Она владеет словом, это интересно». Соня сказала, что у Яровой рак груди, она перенесла операцию, прошла курс лечения, начала выступать с концертами и заинтересована в заработке. У нас были гости. Крутилась плёнка, продолжался общий разговор, и до меня долетали только отдельные удачные фразы из песен. Например, «Жить в рабстве так же сладко, как спать ребёнку в мокрых пелёнках: хоть мокро и темно, но тепло и по-своему уютно…» Одна из гостей, молодая мама Ира Р., возмутилась: «Неправда, ребёнку неприятно лежать в мокрых пелёнках!» Остальные заспорили, защищая удачный поэтический образ. Но в основном песни прошли тогда мимо ушей. А через несколько дней был праздник – День труда, и мы с мужем и дочкой на три дня отправились с палаткой на северо-восток штата Нью-Йорк.

Выезжаем вечером. Еле различимые в темноте Адирондакские горы близко подступают к дороге. Боря за рулём, крутится плёнка, я дремлю под музыку и шуршание шин. Вдруг что-то вывело меня из дрёмы, и тут же Боря попросил перемотать плёнку назад. И зазвучало, отпечатываясь в мозгу каждым словом, каждой нотой, каждым звуком удивительного голоса: «Память, словно кровь из вены, хлещет – не остановить…». Это была первая песня из цикла «Прощание». И сразу после неё – «Посвящается Никите Якубовичу», и звучит третья песня из цикла: «Настанет день – и в воздухе растает твоё лицо…» Так я начала по-настоящему слушать Катю. Три дня колесили мы по Адирондакскому заповеднику. Ходили по лесам и горам, купались в озёрах – Таккер, Колби, Саранак. Горы – синие по утрам и сиреневые на закате, в долинах маленькие деревеньки с церквями и пивными барами, огромные рыжие коровы с длинной вьющейся шерстью. И все три дня непрерывно – Катин голос. Кончается плёнка – начинаем сначала, так что Наташа, в то время студентка университета Кларка, даже взмолилась: когда же мы будем слушать кассеты, которые она взяла с собой? Спрашиваем – разве ей не нравится Катя? Её комментарий: нравится, но непривычно высокий голос, слишком грустные песни. Объясняю, что грустно – совсем не плохо. Напоминаю пушкинское «мне грустно и легко, печаль моя светла». Позднее узнала, как эта строчка дорога Кате.

Песни вновь открытого барда сразу не просто полюбила, а заболела ими. Ставила её кассету всем, кого мы возили в машине, кто приходил к нам в гости. Когда доходило до «Настанет день…», все без исключения спрашивали: «Это она сама написала?» Я позвонила Соне Лубенской, не собирается ли университет пригласить Яровую с концертом. Мы уже привыкли к выступлениям в его стенах известных деятелей русской культуры – незадолго до этого приезжали Василий Аксёнов, Юнна Мориц, Анатолий Найман, переводчик Алексей Михалёв; показывали фильмы – например, «Покаяние». Соня сказала, что у университета нет на это денег (когда перестройка начала приносить ощутимые плоды, американцы сократили гранты на изучение русского языка и русские культурные программы). «Но вы можете сами её пригласить. Я не могу, у меня слишком мало места».

Соня дала мне Катин телефон, и я позвонила ей с предложением устроить концерт в Скенектэди (соседний с Олбани город), хотя раньше ничем подобным не занималась. Не будучи уверена, что она приедет и мы встретимся, сразу говорю ей о впечатлении, произведённом на меня её песнями, называю имена Галича, Высоцкого, Цветаевой, тогда ещё не зная, как важны они для неё самой. И физически ощущаю, как она слушает, – как будто в трубке образовался вакуум, втягивающий мои слова. Она умела слушать и вести беседу как никто. С другими разговор часто шёл по принципу: «А у нас в квартире газ! А у вас? – А у нас водопровод, вот!» И нередко до «а у вас» дело вовсе не доходило. Не так с Катей. От неё редко приходилось слышать «не помню, говорила ли я вам», обычно – «помните, я вам говорила?». Единственное, что она забыла за время нашего знакомства, – то, что я в школьные годы жила на Северном Урале, где она сама родилась в 1957 году в Свердловске (я жила в это время в Березниках Пермской области). «А мы с вами это обсуждали?» – серьёзно спросила она, когда это снова всплыло в одном из наших разговоров. И я оценила её вопрос, потому что считаю, что её уральское детство было важным для развития свободы обращения с языком и самобытности характера – как написал Пушкин в «Барышне-крестьянке», столичное воспитание «сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы». Ведь и у Ахматовой были Одесса, Крым, Царское Село, а у москвички Цветаевой – няня с цветистым, выразительным просторечием и летняя Таруса. В рабочей тетради Яровой есть такие строки:

Помню морозы, сугробы по уши,
Помню я полные снега пимы,
Помню уральцев суровые души,
Полные снегом уральской зимы.
На разговоры там люди не падки.
Видно, уж так повелось в старину:
На все вопросы ответ будет краткий —
Неторопливо-протяжное «ну».

Катя сказала мне, что с 18 сентября по 10 октября будет в Калифорнии, 13 октября приедет в Амхерст, где остановится у Джейн Таубман или у Виктории Швейцер, 18-го у неё выступление в колледже в Вильямстауне, а после 20-го она сможет выступить у нас.

Двадцать первого октября 1990 года мы с мужем поехали за Катей в Массачусетс, где она жила у профессора Амхeрст-колледжа Джейн Таубман, слависта, переводчицы, специалиста по творчеству Цветаевой. Катя вышла к нам в джинсовой юбке миди, расширяющейся книзу, коротком свитерке василькового цвета, вышитом спереди мелкими, редкими жёлто-красно-зелёными цветами. Белый воротничок блузки из-под круглого выреза, на ногах модные тогда белые спортивные тапочки. Загорелое лицо, светлые короткие волосы –– симпатичная современная девушка, хотя внешность её показалась мне проще, чем я ожидала. Её одежда и облик сочетались со сдержанным теплом октябрьского дня, безоблачным небом, с яркими красками осенней листвы с вкраплениями хвои на склонах гор, тянувшихся вдоль шоссе.

Когда душа любила душу BloomingBranchBB

В машине Катя грызла яблоки, много и оживлённо говорила и нравилась мне всё больше и больше. У неё был трезвый ум, цепкий глаз, бескомпромиссное отношение к принципиальным для неё вещам, чувство юмора, обаяние, естественность, абсолютная доброжелательность. На мой вопрос, сколько ей лет, ответила: «Тридцать три. Возраст Христа». Из её замечаний в том разговоре: Бродский, Высоцкий – гении нашего времени, Битлз – Моцарт нашего времени, Высоцкий – Пушкин нашего времени. Такая у неё была формула – «… нашего времени». Сказала, что ей очень близка Цветаева – своей страстностью, неуёмностью. Тогда же она произнесла свою замечательную фразу: «Я искусство воспринимаю спиной: если мурашки бегут, значит, хорошо». На эту тему написаны трактаты и монографии, а ей хватило короткой, выразительной формулы, которую я потом часто цитировала. Девятнадцатого июня 1995 года за завтраком у нас на кухне в Скенектэди я рассказала об этом Вениамину Смехову, концерт которого состоялся накануне. Он ответил очень интересно: «Да, но ведь мурашек может уже и не быть…» Он считал, что количество эмоций, которые тратятся на восприятие, ограниченно и постепенно растрачивается, и может наступить момент, когда уже не сможешь так воспринимать. Это было важное для меня открытие: ведь и правда есть люди, которые просто неспособны открыть свою душу искусству. В то же время я думаю, что даже при изнашивании, условно говоря, «спины», по которой могут бежать мурашки, встреча с настоящим искусством может вызвать потрясение и восторг в любом возрасте. Неоднократно в этом убеждалась, выступая впоследствии перед группами стариков-пенсионеров с презентациями, посвящёнными Кате.

На мой вопрос, не является ли она членом Союза писателей, Катя ответила: «Как можно? У них же руки в крови». Я возразила, что Высоцкий, например, переживал, что его не принимали в СП, а ленинградский поэт Ольга Бешенковская рассказывала в интервью, как трудно ей лечить больного сына из-за того, что она не имеет льгот, связанных с членством в Союзе. Катя согласилась: «Наверно, я избалована. Мне люди многое делают за мои песни. Я, например, дала концерт в районной детской поликлинике, и теперь, когда мы с дочкой туда приходим, нас просто берут на руки и несут по кабинетам». Рассказала также, как пришла недавно с подругой на педикюр, и в знак любви к Катиным песням педикюрша отказалась брать деньги не только с неё, но и с подруги.

Когда возле нашего дома мы вышли из машины, Катя заметила и похвалила мои ботинки. Ботинки и в самом деле были достойны внимания, за них я получала комплименты даже от продавщиц больших универмагов, которые на этом собаку съели. Катя, как я заметила, не делала комплиментов зря: когда она однажды похвалила мою стрижку, это действительно была самая удачная моя стрижка, когда сказала «у вас красивое платье», это было уникальное платье работы местного дизайнера и т.п.

Когда мы вошли в дом, на верхней ступеньке короткого пролёта лестницы, ведущего на второй этаж, стояли вышедшие нас встречать пушистые красавцы: огромный белый ангорский кот Сэм и кошка Филя, дымчато-серая с белым нагрудником. Катя ахнула, села на ступеньки, положив рядом гитару, и протянула к ним руку. Позже она сказала, что очень любит кошек, но больше их не держит, с тех пор как живший у неё в квартире на Калининском проспекте котёнок выпал с семнадцатого этажа. Сказала: я сама, как кошка, когда попадаю в новое место, хожу осторожно, приглядываюсь, принюхиваюсь. Выйдя из комнаты, где мы её разместили, она удовлетворённо объявила, что по астрологическим знакам мы все хорошо сочетаемся, никаких проблем и противоречий.

Я поинтересовалась, когда и чем её кормить. Катя сказала, что перед выступлением она обычно не ест, а вот после – обязательно, потому что теряет до двух килограммов за концерт. Но на лёгкий ранний ужин согласилась. Я сделала форель с миндалём по французскому рецепту. Предложила ей выпить, но она отказалась. А я к приезду Кати купила водку четырёх сортов – всё-таки бард, хоть и женщина. Я слишком буквально восприняла слова её песни о бродячем поэте: «Он вам споёт, ещё ему налейте водки!» Я не разбиралась в водке и на всякий случай набрала разной. Помню, одна из них называлась «Камчатская».

Катя сказала, что перед концертом должна уединиться на час-другой, подготовиться и порепетировать, и закрылась у себя. Когда она вышла, я спросила, какую лампу включить и где её поставить, чтобы сама Катя была освещена, а зрители оставались в тени. «Включите весь свет, какой есть!» Оказалось, что она любит выступать при свете, и даже если в совместных концертах другие выступают перед тёмным залом, Катя, выходя на сцену, первым делом просит включить свет. И мы включили люстру, торшер и настольные лампы, включили свет в прихожей и на кухне, откуда, при открытой планировке нашего дома, тоже падал свет.

На концерт пришло человек тридцать. Был приятный сюрприз: Полина Шварцман, инженер из Одессы, которая вела разговорную группу по русскому языку в колледже Скидмор в Саратоге, привела с собой Наталию Рохлину, которая преподавала там русский язык. Наташа пришла в восторг от Катиных песен, пообещала устроить её концерт в своём колледже, а также связаться с коллегами из других вузов штата Нью-Йорк, чтобы и они пригласили Катю выступить.

Когда душа любила душу concert

Кроме песен, которые мы знали по кассете, Катя пела и новое для нас, в том числе «То живу я в доме этом, то живу я в доме том…». Премьера песни, сказала она. Песня произвела на меня огромное впечатление. На глазах моей дочери Наташи, сидевшей рядом со мной, были слёзы. Катя сопровождала своё выступление, как она это обычно делала, рассказами, смешными байками. В какой-то момент после очередной песни не было аплодисментов – возможно, слушатели решили, что это часть цикла или некой группы песен, – и, когда это повторилось, Катя сказала: «А чего это вы не хлопаете-то?» И народ дружно зааплодировал.

Пришедшие прониклись Катиным обаянием. Одна пара предупредила меня, что они уйдут после первого отделения, но, видимо, быстро уладив или отменив свои дела, вскоре вернулись обратно. Перед антрактом Катя, объявляя о продаже аудиокассеты, тоном заправского американского коммивояжёра иронически отчеканила цену: «Nine ninety–nine!» Марина Ш., покупая кассету, дала мне $70 долларов и попросила не говорить об этом Кате: «Просто хочу ей помочь».

Во время перерыва все вышли в сад. У нас за домом было патио с садовой мебелью и холм, поросший лесом. Катя курила, сидя за столом, и беседовала с окружившими её гостями. Я сновала туда-сюда, как положено хозяйке, но мне удавалось услышать обрывки разговора. У Кати спрашивали, не хочет ли она остаться жить в Америке. Она рассказала о своих сомнениях, одно из главных –утрата языка. Она сказала, что не хотела бы, чтобы её дочка, выросши в другой языковой среде, не смогла оценить прелести пушкинского «печаль моя светла». Эта строка, которая могла родиться только в русской поэзии, стала Катиным постоянным спутником – это и «печаль неосветлённая», и команда себе «душу заполнить светлой печалью!» В девять лет её дочь уже читает Библию, сказала Катя с гордостью.

Когда все разошлись, мы долго сидели на кухне, ели-пили-закусывали. Я наивно продолжала потчевать Катю водкой. Но после второй стопки она сказала: «А может, хватит?» Потом я не раз слышала, как она говорила на концертах: «Прошу не путать меня с моей лирической героиней». Это был как раз такой случай.         Говорили о русском роке. Кате нравился Цой. В остальном, как и мы, она прохладно относилась к русским рокерам. Рассказала, что четыре раза была замужем, «каждый следующий муж был хуже предыдущего». Скептически отзывалась о современной советской журналистике – хотя, сказала она, недавно прочитала хорошую статью своего
второго мужа, Александра Минкина. (В 2003 г. на вечере памяти в Москве Александр в своём выступлении признался, что начал писать под влиянием Кати: «Если бы не Катя Яровая,
никакого журналиста Минкина не было бы вообще в природе».) …

Когда душа любила душу

В понедельник я уехала с утра на работу (я тогда работала в аналитической лаборатории отдела технологии в GE Plastics, дочерней компании General Electric), а Боря взял день отпуска (он тоже работал в General Electric, но в научно-исследовательском центре), чтобы записать кое-какие песни, которых не было на кассете, и отвезти Катю обратно в Амхерст. Он записал тогда десять песен – правда, Катя сказала, что по утрам она обычно не в голосе. И вот во вторник по дороге на работу я ставлю в машине новую кассету и первое, что слышу: «Песня для Танечки». И потом – «То живу я в доме этом…», так понравившуюся мне.

На работу я приехала в состоянии эйфории. Меня сразу вызвал начальник отдела и сообщил о моём увольнении. Удар был самортизирован словами «песня для Танечки», произнесёнными неповторимым Катиным голосом. В Америке тогда был очередной кризис, и у нас были уволены почти все, проработавшие, как и я, меньше двух лет, плюс ещё несколько человек, должности которых сократили. Из примерно двадцати пяти уволенных было только четверо мужчин, остальные женщины, хотя они составляли не более 5% от общего числа работников фирмы (интересная тема, об этом я как-нибудь напишу отдельно). Нам всем предложили проехать в специально снятое в отеле в Олбани помещение, где с нами сразу начал работать нанятый за большие деньги консультант (за эти деньги несколько уволенных могли бы работать целый год). Все были сражены внезапной потерей работы (как сказал консультант, только смерть близкого человека и развод имеют более сильный негативный эффект на человека). Мне было легче, чем другим, потому что у меня была «песня для Танечки» и другие чудесные песни, которые я слушала в машине по дороге в отель, заряжаясь энергией, разбивающей вдребезги негатив.

Узнав о моём увольнении, Катя расстроилась. Она была очень отзывчивым человеком, переживала за меня, утешала, говорила, что всё в жизни не случайно: «Может быть, Танечка, вас уволили для того, чтобы вы сделали что-то такое, о чём вы ещё сами не знаете». Рассказала мне две притчи, которых я раньше не слышала. Одна из них о том, что удары судьбы нередко оборачиваются её подарками. Так, у бедного крестьянина сбежал любимый конь – всё его достояние. Но конь вернулся и привёл с собой табун диких лошадей, которых крестьянин объездил, продал и разбогател. Его сын, объезжая коня, упал и сломал ногу, но благодаря хромоте его не взяли на начавшуюся войну, и он единственный из своих сверстников уцелел и т.д. Во второй притче Господь, услышав молитвы человека, которому сильно не везло в жизни, пообещал ему помочь. И человек стал ждать помощи свыше. В том краю случился ураган, вызвавший сильнейшее наводнение, соседи эвакуировались на лодке и предложили ему плыть вместе. Но он отказался, так как ждал Божьей помощи. Вода всё прибывала, и мимо проплыла вторая лодка, где было свободное место, но человек снова отказался присоединиться. Пытаясь спастись, он забрался на крышу дома, и тут снова проплыла лодка, и люди опять предложили взять его с собой. Но он ответил, что не поедет, что ему поможет Бог. Когда пучина поглотила его дом, тонущий человек возроптал на Бога: «Почему Ты обещал и не помог мне?» В ответ раздался глас Божий: «Да я тебе трижды лодку на помощь посылал, почему ж ты не воспользовался?!» Мораль: надо уметь читать свою судьбу.

Работу для химика в столичном округе штата Нью-Йорк, называемом районом Tрёх городов (Three City area) – Олбани, Скенектэди и Трой, – найти было трудно всегда, а уж во время кризиса и подавно. Я звонила, писала письма, рассылала резюме и т.д., ходила в центр, где всё тот же консультант проводил тренинги, но всё было безрезультатно. А в свободное время, которого без работы у меня стало гораздо больше, я искала, кто мог бы устроить Кате концерт, помогала ей продавать аудиокассеты. Люди их охотно покупали, причём некоторые присылали больше, чем стоила кассета – так, одна моя подруга прислала $50 вместо $10, другая $20. Все хотели помочь. Неожиданно легко оказалось находить желающих организовать концерты для Кати – у меня ведь не было знакомых в этой сфере, а тут зверь бежал на ловца. Каждый раз, когда она сообщала мне об очередном предстоящем выступлении, я звонила жившим поблизости знакомым, чтобы они пришли сами и привели других. Выступала она на Восточном Побережье (Новая Англия, штаты Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания), в Калифорнии и в штате Огайо, где жила её подруга детства Татьяна Зуншайн…

В конце ноября с подачи Наташи Рохлиной Кира Стивенс организовала Катины выступления в колледже Гамильтон и университете Колгейт неподалёку от нас. Оттуда Катя приехала в Олбани. Она вышла из автобуса в белом свитере с большим воротом, расстёгнутой куртке из коричневой кожи и таких же брюках, заправленных в модные тогда высокие сапоги-ботфорты. Спортивная сумка через плечо, в руках гитара («я с гитарой и сумою в самолётах и в метро»). Кате предстояло ещё два концерта – в колледже Скидмор в Саратоге и в Юнион-колледже в Скенектэди. Первый организовали Наташа Рохлина и Полина Шварцман, второй – моя знакомая Марина Рудко. Марина преподавала русский язык в Юнионе, втором старейшем колледже Америки после Гарварда. Заведовала русским отделением там Надежда Алексеевна Жернакова, лет шестидесяти, ведущая свою родословную от представителей первой эмиграции, как и Марина…

Концерт в Юнион-колледже проходил в большом помещении со сценой и круглыми столами, за которыми сидели зрители. Собралось человек восемьдесят, в основном коренные американцы. Принесённых нами с собой переводов песен на английском всем не хватило, и людям было предложено поделиться с соседями. Надеялись также на то, что кое-кто понимает по-русски и не нуждается в письменном переводе. В аудитории присутствовали представители местной русской православной общины, к которой принадлежала Марина Рудко, в том числе большая семья Родзянко во главе с внуком известного политика, председателя Государственной думы и одного из лидеров февральского переворота 1917 года. Правнучка М. В. Родзянко Таня, юная брюнетка, профессиональная переводчица, переводила Катины комментарии к песням во втором отделении. Надежда Алексеевна, очень милая, похожая внешне на актрису Нину Сазонову, ассистировала Кате в первом отделении. Я сидела за одним из ближних к сцене столов с Соней Лубенской и её коллегой по университету в Олбани Харлоу Робинсоном. Харлоу не только славист, но и музыковед, историк русской культуры, автор книг о Прокофьеве, о русских в Голливуде и об известном импресарио Соле Юроке (для этой книги я распечатывала на машинке аудиозаписи интервью, взятых Харлоу в России), сделал телефильм о перестройке. Я надеялась, что он напишет о Кате…

 

Почему я взялась за перо

По мере того как я знакомила людей с творчеством Кати, во мне росло беспокойство, что эти прекрасные песни, которые бесхозно гуляют по свету, кто-нибудь просто присвоит, а потом поди докажи, кто автор, – ведь у неё нет ни аудиоальбома, ни книги, нет статей о её творчестве. Никого, кроме меня, это не волновало, включая саму Катю. Я стала искать, кто бы взялся о ней написать, неважно, по-русски или по-английски. После концерта в Юнион-колледже написать о Кате обещал Харлоу, но всё откладывал, и вскоре я поняла, что на него рассчитывать нельзя. Галина Ефимовна Славская (моя дальняя родственница, большая поклонница Бродского, собиравшая его архив и много сделавшая для открытия будущего музея Бродского в Петербурге) помогла Кате с организацией концерта в Нью-Йорке и познакомила её кое с кем из пишущей братии. С кем-то Катя познакомилась сама, подарила свои кассеты. Все послушали, прослезились, пообещали, но никто не написал. И тогда мой муж мне сказал:

– А ты напиши сама.

– Но кто меня напечатает? Я ведь никогда этим не занималась!

Я посоветовалась с Соней Лубенской, которая после приезда в Америку в конце 70-х проработала год в «Новом русском слове». Соня уверила меня, что печатают только своих.

– Вот видишь! – сказала я Боре.

– Других не печатают, а тебя напечатают, – ответил он. – Ты, главное, напиши.

Я сказала об этом Кате. Неожиданно она очень обрадовалась: «Ох, Танечка, это было бы самое лучшее, если бы вы сами написали!» Почему? Ей ведь тоже было известно, что я никогда не занималась ничем подобным, но она, видимо, уже достаточно узнала меня, чтобы в меня поверить. Она знала о моём отношении к её творчеству. Мы много говорили о литературе, и ей нравилось то, что я говорила. «Вы так образно выражаетесь!» – сказала она однажды. Как-то я рассказала Кате, что, кажется, разгадала тайну пушкинских строк «Под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит…» Ведь грамматически правильно было бы «снег лежит великолепным ковром». Но это было бы плоско. А то, что снег лежит коврами, во множественном числе, сбивает восприятие с привычного шаблона, делает образ объёмным, придаёт размах. Кате понравилась моё объяснение: «Наверно, на это тоже нужен талант». Несколько раз за время нашего знакомства она говорила: «Это удивительно, до чего наши мнения совпадают». А у меня не было более близкого мне духовно человека, чем Катя.

«Вообще-то я никогда не задаю авторам вопросов об их творчестве, но кое-что мне придётся у вас спросить – ведь “единство времени, строки, поступка, жеста”…», – начала я разговор. Катя не поправила перевранную мною строчку «единство сердца и строки, поступка, жеста», а сказала: «Ох, Танечка, вы в самую точку попали!» Она удивительно умела не обращать внимания на мелочи, хотя очень сердилась за важные для неё ошибки, допущенные при публикации её стихов, как, например, в 1992 году, когда в «Новом русском слове» при редактировании внесли изменения. В стихотворении «Наш сад уже облюбовала осень, и дом, застыв в предверии дождей…», они добавили второе «д» в слово «предверие». «Сделали какой-то предбанник! – возмущалась Катя. – Неужели это вы?» Нет, я-то поняла, что она употребила другое по смыслу слово, хотя по фонетической ассоциации значение «преддверия» тоже присутствовало. Я писала в сопроводительном письме в газету, чтобы они не правили тексты, что все они выверены с автором, но это их не остановило. Ошибку они внесли и в песню «То живу я в доме этом…», а я ведь специально попросила Катю прислать мне собственноручно написанный ею текст этой песни, чтобы не было сомнений.

Но это было позже, а тогда, в конце января 91-го года, я засела за статью. К этому времени я посещала курсы страховых агентов. Кризис продолжался, работу по специальности в нашем районе мне было не найти, и я решила переквалифицироваться – навсегда ли или временно перекантоваться, будет видно. В конце февраля я должна была сдавать квалификационный экзамен. Но работа над статьёй требовала полной отдачи, и от экзамена пришлось отказаться. Пособие по безработице я ещё получала и могла себе позволить отложить получение документа об окончании курсов, но возвращаться к этому уже не пришлось. Можно сказать, что Катя спасла меня от карьеры страхового агента.

В ответ на мои вопросы она рассказала, что у неё нет любимых поэтов, хотя ей близки Некрасов, Цветаева. Не близки Пастернак, Мандельштам. Не любит Ахматову. Преклоняется перед Бродским, хотя любить его трудно, он ей не близок. Очень любит Салтыкова-Щедрина, Набокова и Платонова. Три книги в русской литературе и три в зарубежной перевернули сознание: «Слово о полку Игореве», «Житие протопопа Аввакума», «Горе от ума» и «Фиеста» Хемингуэя, «Сто лет одиночества» Маркеса, «Иосиф и его братья» Т. Манна. Любимые барды – Галич, Вертинский и Высоцкий, Окуджава и Н. Матвеева, Ким и В. Долина.

Два месяца чтения, размышлений. Я проштудировала четыре разных перевода «Слова о полку Игореве», пытаясь погрузиться в мир поэзии и давней истории, взволновавший Катю, перечитала «Фиесту» Хэмингуэя, чувствуя, что за её любовью к этому роману стоит что-то лично пережитое (тогда я ещё не знала, что это действительно так, и не знала, что одна из её первых песен называется «Фиеста»). С карандашом в руках прочла монографию Е. Эткинда «Материя стиха», много другой литературоведческой и критической литературы, частично перечитала поэтов и прозаиков, которые были Кате близки. Но главное, бесконечно вслушивалась в её песни и вчитывалась в тексты её стихов. По её просьбе Джейн Таубман прислала мне распечатку с дискеты – более 100 страниц поэтического текста. При чтении скопом стихи оставляли впечатление встречи с большим поэтом. Лучшие из них, безусловно, достигают уровня вершин русской поэзии.

Получила я и копию интервью Кати, опубликованного в 1989 году в таллинской газете «Мастерская». В нём Катя рассказывала журналисту Алексею Руденко, как она отстаивала включение в дипломную работу нескольких лучших своих песен, которые Ошанин хотел из осторожности выкинуть: «Лев Иваныч, вы сейчас находитесь в том возрасте и в том положении, когда вам бояться уже нечего и некого. Диплом – моя собственнная судьба, и я несу полную ответственность». Когда она спела свой диплом под гитару – уникальный случай в Литинституте – комиссия аплодировала, вызвала её на бис и поставила «отлично». А когда в Ташкенте ей запретили петь песню про хлопок, она сказала со сцены: «Товарищи, мне запретили петь эту песню, но я её исполню и предупреждаю, что администрация за это ответственности не несёт. Отвечаю лично я». Я плакала, когда читала об этих её поступках – такое они в то время производили впечатление. Несмотря на всю гласность, подобная смелость в сочетании с чувством ответственности были достаточно необычны. Мне рассказывали знакомые из ленинградского клуба авторской песни «Восток», как примерно в это же время на телевидении выступал Александр Городницкий, и в известной песне о полярных лётчиках слова «выпитые фляги» были заменены на «вымпелы и стяги», потому что тогда шла антиалкогольная кампания. На последовавшей за этим встрече классик сказал удивлённым востоковцам, что сожалеет об этом.

«К женщинам в авторской песне и поэзии отношение сложное – они часто не видят границы между женским и бабским, – говорила в интервью Катя. – Ахматова – великая поэтесса, но все эти образа, монашенки, молитвы…». На вопрос Руденко: «Какое качество ты ценишь в людях выше всего?», Катя ответила: «В мужчинах – великодушие. Как противоположность мелочности. Мужчина может быть красивым, умным, как говорится, роскошным, но если он мелочен… И ещё – изначальная доброжелательность. Я сама совершенно не злопамятна. Что касается женщин… Это для меня до сих пор загадка – какой должна быть настоящая женщина. Вроде – женственной, доброй, податливой, нежной и так далее. И вдруг ты видишь, что все любят каких-то жутких стерв. Бог его знает, что это значит».

В феврале 1991 года Катя вышла замуж за Александра Вайнера. Я спросила, что подарить на свадьбу – не хотелось покупать что-то ненужное. Катя сказала, что ничего дарить не нужно, потому что они ещё не знают, где будут жить. В марте она уехала в Калифорнию.

А я к концу марта я впала в ступор. Не хотелось не только ничего больше читать, что имело отношение к будущей статье, но даже думать, а тем более – писать. Ничего нового не приносили и поиски работы. Мои подруги Дина Гольдина и Эмма Попек и раньше приглашали меня в гости, а тут обе твёрдо сказали мне: «Приезжай». И я полетела к Дине в Чикаго, где походила по музеям и за пять дней поправилась на семь фунтов на харчах Дининой мамы, искуснейшей кулинарки, а оттуда на пять дней в Калифорнию к Эмме. С ней мы поехали в горы Сьерра-Невада, и я спустила почти весь набранный вес, катаясь на горных лыжах. В день нашего возвращения было тепло и солнечно. Мы поехали по дороге вдоль озера Тахо. На остановках подходили к берегу, любовались видами, прогулялись возле потрясающей красоты Изумрудной бухты и взяли курс на север. «Ну вот, Таня, теперь смотри», – говорит Эмма и жмёт на газ. Мы мчимся вверх по узкой дороге, и вот уже далеко внизу остаётся и исчезает из виду Изумрудная бухта, расступаются и отступают деревья, и перед нами – только прямой кусок дороги, обрывающийся впереди, как стартовая площадка, а там начинается небо…

Потом мы долго едем вниз. На нас находит желание петь, дурачиться, что мы и делаем. Мы перепели все студенческие и блатные песни, какие могли вспомнить. Воспроизвели кое-что из бардов, вспомнив и Катю. Когда я рассказывала потом Кате о поездке, то по её реакции поняла, как ей всё это нравится, и я пожалела, что не пригласила её поехать с нами. Она ведь в это время была недалеко, гостила в Лос-Анджелесе. Катя говорила, что не любит музеи, что в путешествиях для неё главное люди, общение…

Десятого апреля я была уже дома и за три дня написала статью, как раз ко дню рождения Кати 15 апреля. Как только я закончила, мне позвонили и предложили место заведующей лабораторией в компании, где я когда-то работала. На 15-е я заказала доставку цветов для Кати в Нью-Йорке – и угадала-угодила. Она позвонила мне: «Я всю жизнь мечтала получить корзину цветов. Мне дарили столько букетов, но всегда хотелось получить именно корзину». Она поставила цветы возле своей кровати.

Статья моя была написана по старинке, ручкой, и я хотела показать её Кате, прежде чем набирать на компьютере. Я вышла на работу, а рукопись была отложена до лучших времён, которые ожидались совсем скоро: я договорилась о концерте для Кати в кафе «Лена», известной кофейне в городке Саратога-Спрингс к северу от Олбани, старейшей в США концертной площадке для фолк-музыкантов. Основала кафе в 1960-м году шведка по имени Лена. Здесь выступал в начале своей карьеры Боб Дилан и другие знаменитости. Библиотека Конгресса назвала кафе «Лена» американским сокровищем.

Концерт был назначен на начало мая. Я беспокоилась за свой английский, который был тогда намного хуже, чем сейчас, но Катя настаивала, чтобы переводила я сама. В день концерта я ушла пораньше с работы. И вдруг звонок, что Катя заболела и не приедет. Я была в такой панике из-за этого, что сейчас даже не помню точно, кто мне звонил. Во-первых, я испугалась за Катю. Во-вторых, я подвела организаторов. Слава богу, в кафе, когда я сообщила об отмене концерта за несколько часов до начала, со мной разговаривали спокойно, не возмущались, хотя они на этом, конечно, потеряли деньги – ведь они могли отдать этот вечер другому выступающему. Я принялась обзванивать своих знакомых, но было уже 4 часа, время бежало, и я почти никого не успела предупредить. Катина свекровь Люба сказала мне, что Катя плохо себя почувствовала, у неё поднялась температура, и они с Сашей поехали к врачу. Люба предположила, что Катя перегрелась на солнце на пляже. Я ужасно расстроилась, даже обиделась на Катю – можно ведь было поберечься перед концертом, отложить поход на пляж на другой день. Я так и не поняла, что произошло, – по-видимому, ничего страшного, потому что на следующий день температуры не было и Катя почувствовала себя лучше. Она тоже была огорчена. Сказала, что к концертам относится очень ответственно, что только два раза ей приходилось их отменять.

В середине мая Катя вернулась в Москву, не увидев статьи. Я работала, статья валялась. А 19 августа 1991 года из города Спрингфилда в штате Массачусетс мне переслали Катино письмо, датированное 26 июля, в конце которого она писала: «Танечка! Может, Вы всё-таки вышлете мне статью, которую Вы написали. Здесь её можно было бы опубликовать. Тем более что здесь произошла интересная история, и Ваша статья очень бы мне в связи с историей пригодилась. В ленинградской газете “Час пик” (самая популярная газета в Ленинграде) вышла недавно статья под названием “No problem, но душа осталась в России”, написанная некой моск. журналисткой Инной Кошелевой. Там написано про какую-то Лену Мушар-Зальцман, которая в 15 лет уехала со своей матерью в Америку. И там она живёт уже 17 лет, прекрасно устроена, дом, машины, все пироги, и, казалось бы, что ещё надо, но эта Лена, видимо, душу оставила в России, т.к. пишет прекрасные песни о России. И дальше цитируются 5 или 6 моих лучших песен.

– ??!! – скажете вы. Я сказала то же самое. Добиться правды оказалось довольно трудно. Я, правда, уже раздобыла с трудом эту Инну Кошелеву, но опровержения пока не напечатали. Но обещают напечатать через 1,5 месяца. Мне кажется, что Ваша, Танечка, статья была бы очень кстати, как некий отзыв из Америки. Вот. Почта работает не очень надёжно, так что лучше бы с кем-нибудь. Если можно, конечно. Видите, Танечка, как Вы мне нужны и за океаном».

Я сразу позвонила Кате в Москву. Сказала, что статью, разумеется, ей переправлю, но, может, стоило бы мне здесь её послать в какой-нибудь русскоязычный журнал или газету (тогда их выходило на Западе очень немного). «Вы же понимаете, всё, что приходит оттуда, имеет бо́льшую ценность», – ответила Катя. И вот мы срочно в шесть рук печатаем статью на Макинтоше. Я отправила её в «Континент» в Париже и в газету «Новое русское слово» в Нью-Йорке. Перед этим показала текст Соне Лубенской – как лингвист, она могла сделать полезные замечания. Статья приятно поразила Соню, она никак не ожидала, что я способна на серьёзный литературоведческий труд. Замечание она мне сделала одно и очень ценное: сократить стихотворные цитаты. Это действительно было моим слабым местом: мне настолько нравились Катины стихи, что всё казалось важным, и я цитировала иногда тексты песен целиком. Я сильно урезала цитаты и сократила их количество.

В октябре пришло письмо от Владимира Максимова, что они напечатают статью в первом номере 1992 года:

«6.9.91 Уважаемая госпожа Янковская!

Ваш материал о Кате Яровой мы сможем опубликовать в No. 71 нашего журнала. Пришлите к публикации коротенькую биографию и, возможно, фотографию. Учитывайте также, что в связи с выходом «Континента» в Москве мы сильно опаздываем.

С уважением В. Максимов».

Письмо было напечатано на бланке журнала с французским и двумя германскими адресами. Это был последний парижский, максимовский номер. Следующий номер журнала уже официально вышел в Москве, главным редактором стал Виноградов.

Я позвонила Соне. Она меня поздравила. Действительно, лучшего нельзя было и желать, это был самый престижный зарубежный русский журнал. Узнав, что статья отправлена еще и в «НРС», Соня сказала, что так не делается и чтобы я немедленно позвонила в редакцию газеты и отказалась от публикации. Я дозвонилась до редактора Людмилы Шаковой, объяснила ситуацию. Она резко сказала, что моя статья уже набрана и должна выйти в пятничном номере, самом тиражном и читаемом. «Мы можем снять вашу статью, но имейте в виду, что после этого мы никогда уже не будем вас печатать». Я сказала, что не хочу ставить в неловкое положение Максимова, который принял статью к публикации, и попросила день на то, чтобы дозвониться в «Континент». Шакова уже более мягко сказала, что у них хорошие отношения с «Континентом», и они не возражают, чтобы статья была напечатана и там, и в «НРС», и она не думает, что Максимов будет против. К тому же для публикации в газете они статью сократили, так что полного совпадения текстов не будет. Я расстроилась – ведь они могли при этом выбросить что-то важное! Шакова в своей резковатой манере заверила меня, что с моей статьёй работал лучший редактор. «Конечно, я понимаю, вам хочется, чтобы всё осталось, – мама будет читать, папа будет читать. И так мы отдаём вам целую полосу! Первая статья никому не известного автора! Это неслыханно!» Папы моего уже три года как не было в живых, а мама умерла 23 сентября, так и не узнав, что моя первая статья была принята к публикации. У мамы моей, как и у Кати, был рак. Наверно, Людмила привыкла, что начинающим авторам хочется покрасоваться перед родственниками, для меня же главным было рассказать о Кате так, чтобы читатели поняли, какой это поэт и человек, и каждое слово в статье было не случайно. Несмотря на кажущуюся резкость Шаковой, я чувствовала, что она прониклась ситуацией, что ей понравились и статья, и Катя, и её стихи. И я согласилась на публикацию…

Статья в «НРС» сыграла свою роль. Вот письмо читателя от 30 ноября 1991 года, пересланное мне из редакции «Нового русского слова»:

«Уважаемая редакция!

18 октября 1991 года “НРС” опубликовало статью Татьяны Янковской «Единство сердца и строки, поступка, жеста», посвящённую творчеству барда Кати Яровой. Нам (community) хотелось бы пригласить Катю в Hartford. Для этого нужен её адрес, который, вероятно, знает госпожа Янковская. Пожалуйста, передайте эту просьбу госпоже Янковской…

Спасибо за заботу.

С ув. Борис Баришпольский»

Боря и Ирма Баришпольские организовали для Кати концерт 9 мая 1992 года, и Боре мы обязаны многими прекрасными фотографиями Кати с дочкой и записью концерта в Хартфорде за семь месяцев до Катиной смерти.

Уже когда Кати не было, я вспомнила её слова «может быть, Танечка, вас уволили для того, чтобы вы сделали что-то такое, о чем вы ещё сами не знаете», и до меня вдруг дошло: меня уволили, чтобы я написала о ней статью. По (не)случайному совпадению две мои большие статьи о Кате редактировала и сокращала Ирина Лейкина, редактор милостью Божьей. В 90-е она вела рубрику «Глаголъ» в газете «Новое русское слово», а позднее, когда газета закрылась, работала в редакции журнала «Слово\Word», где была в её сокращении опубликована моя статья о поэзии Яровой «Не поставив последнюю точку».

Опровержение в «Часе пик» тогда так и не напечатали. Вместо опровержения спустя полгода появилось интервью «Каждый выбирает ту ненормальность, какая ему ближе», взятое у Кати той же журналисткой. Катины ответы, как всегда, остры и оригинальны, хотя за полемическим диалогом угадывается переломный момент в жизни и трагедия нелёгкого поиска.

 

Катя Яровая.  Песня "Я снова вхожу в эту реку" (аудио)


* Катя Яровая (1957-1992) – поэт и бард. Воспоминания названы строчкой из песни В. Долиной

avatar

Об Авторе: Татьяна Янковская

Татьяна Янковская окончила химический факультет Ленинградского государственного университета, работала и училась в аспирантуре во ВНИИСКе. С 1981 года живёт в США, работала в университетах и частных фирмах, 12 лет заведовала лабораторией в корпорации Honeywell. Литературной деятельностью занимается с 1990 года. Проза и эссеистика публиковались в ведущих периодических изданиях, в т.ч. в «Литературной газете», журналах «Нева» (Россия), «Слово\Word», «Вестник», «Чайка», «Панорама» (США), парижский «Континент», «Время искать» (Израиль), в сетевых изданиях «Гостиная», «Folio Verso», bards.ru и др., в альманахах. Две публикации в журнале «Нева» были отмечены в хит-парадах толстых журналов (критик Сергей Беляков). Лауреат фестиваля «Славянские традиции» и нескольких международных литературных конкурсов. Книга прозы «M&M. Роман в историях» в 2009 г. была номинирована на премии «Русский букер», «НОС» и «Русская премия», а «Детство и отрочество в Гиперборейске, или В поисках утраченного пространства и времени» вошла в длинный список премии «Ясная Поляна-2013». Печаталась на английском языке в газете The Riverdale Press, рассказы переводились на английский и французский языки. В 1990-е годы в Олбани (штат Нью-Йорк) организовывала выступления российских писателей, поэтов, актеров, бардов. В 2003 г. опубликовала сборник поэзии барда Кати Яровой (1957-1992), продюсер собрания ее песен на трех дисках. Член Общества русских литераторов Америки ОРЛИТА и Клуба писателей Нью-Йорка.

2 Responses to “Татьяна Янковская. Когда душа любила душу…Отрывки из воспоминаний о Кате Яровой * (книга «Уроки эмиграции»)”

  1. avatar Роза Бунчик says:

    Дорогая Татьяна!

    Ваши воспоминания о Кате Яровой меня очень тронули.
    Незабываема встреча с её дочкой в Нью-Йорке (Shorefront, Brooklyn), организованная Вами, где мы были вместе с Юрой.
    Поддержка и помощь, которые Вы оказывали Кате на протяжении многих лет, бесценны.
    Трагическая судьба Кати Яровой, с одной стороны, и её многогранный талант, с другой, никого не могут оставить равнодушным. Юра так откликнулся на Катины жизнь и творчество:

    Кате Яровой

    …Ведь любовь не кончается,

    Просто кончается жизнь.

    Катя Яровая

    Как скоротечна жизнь бывает,

    Напоминает вспышку Света.

    Когда Поэты умирают,

    Живут стихи, а в них – Поэты.

    Слова их, Землю согревая,

    Останутся в людских сердцах.

    Ты с нами, Катя Яровая,

    И твоим песням нет конца.

    Пусть говорят, что жизнь убога,

    Твой голос держит мир в объятьях.

    В нём свет души — частичка Бога,

    Жизнь не кончается — ты знаешь это, Катя…

    2005 — 2012

    С благодарностью,
    Роза.

    • avatar Татьяна Янковская says:

      Розочка, спасибо Вам за отклик, за Юрины стихи. “Твой голос держит мир в объятьях…” Хорошо он сказал. А я помню, сколько Вы, Розочка, разослали Катиных книг по странам и континентам своим друзьям и единомышленникам. Так что в сохранении её памяти есть и Ваш с Юрой вклад.

Оставьте комментарий

MENUMENU