Такой обычный, я однажды стану
 Далёким и загадочным… Как всё.

                                            Евгений Винокуров

 

Начало семидесятых годов прошлого столетия. Я уже активно пробую свои силы в поэзии и запоем читаю один поэтический сборник за другим. От этого в голове у меня делается такая какофония из чужих метафор, ритмов и рифм, что с какого-то момента я просто перестаю различать, что талантливо, а что так себе. И вдруг:

 

Мы из столбов и толстых перекладин
За складом оборудовали зал.
Там Гамлета играл ефрейтор Дядин
И в муках руки кверху простирал.
А в жизни, помню, отзывался ротный
О нем как о сознательном бойце.
Он был солидный, краснощекий, плотный,
Со множеством веснушек на лице.
Бывало, выйдет, головой поникнет,
Как надо, руки скорбно сложит, но
Лишь только «быть или не быть?» воскликнет,
Всем почему-то делалось смешно.

Я сразу попадаю под обаяние этих строк. Я тогда и представить себе не могла, что через несколько лет мне посчастливится познакомиться с их автором, Евгением Михайловичем Винокуровым, и он возьмёт меня под своё крыло.

1979 год. Я уже автор нескольких маленьких публикаций, посещаю различные поэтические литобъединения, семинары и круглые столы. Недавно приняла участие в Празднике переводчика в Ереване. Там я, в частности, познакомилась с Наумом Исаевичем Гребневым, известным переводчиком восточной поэзии. Обменялись телефонами. Изредка перезваниваемся. И вот как-то раз Гребнев звонит мне из Дома творчества писателей в Переделкино

– Нина, тут в Переделкино Левон Мкртчян¹ приехал. Подъезжайте, обсудите с ним Ваши дела. Я Вас на вокзале встречу.

Но первым, кого мы увидели, войдя на территорию писательского городка, был Винокуров.

– Женя, познакомься, молодая поэтесса, весьма способная, – представил меня Гребнев.

Втроём мы сели на скамеечку, к нам присоединились еще какие-то две женщины.

– Читайте, – скомандовал Винокуров.

Волнуясь, я прочла своё стихотворение, где были такие строчки «Я возвожу не храм, но лишь ступени».

– Да, вполне крепенькие стихи, – одобрил мэтр.

– Женя, – сказала одна из женщин, – так напечатай её.

Я радостно обмерла. Напечататься в «Новом мире», где Винокуров заведовал отделом поэзии, было очень престижно. Винокуров хитро сощурился:

– Так ведь Вы всего лишь ступени возводите. Вот когда храм построите, тогда и приходите.

И тут меня осенило:

– Евгений Михайлович, так ведь храм – это уже публикация книги. А журнальная подборка – это ступени.

Он с интересом посмотрел на меня:

– Н-да… Приходите.

После обеда в столовой, где Гребнев и Мкртчян, со словами «детям надо хорошо кушать», активно подкладывают мне еду на тарелку, перемещаемся в бар, попить кофе. К нам подсаживается Винокуров. Завязывается общая беседа. С какого-то момента разговор выруливает на тему непознаваемости мира.

– Всё – миф, – говорит Винокуров. – Вот, например, этот стол – миф. Чашка – миф, кофе – миф!

– Так об этом ещё Кант писал в «Критике чистого разума», – вставляю я свои три копейки. – Что «вещь в себе» непознаваема.

– О! – радостно удивляется он. – А Вы что окончили?

– Институт иностранных языков.

Он одобрительно кивает головой:

– Приходите. В следующую пятницу. В четыре часа. Где «Новый мир» находится, знаете?

Признаюсь, я тогда немножко блефовала. Институт-то я, действительно, окончила. Но Канта в ту пору не читала. Но мы его в институте, что называется, «проходили». В рамках истории философии. Так что какие-то общие представления у меня всё же были. Как я позже поняла, Винокуров ценил образованность. В частности, с гордостью говорил о поэтессе Жене Славороссовой, посещавшей литобъединение «Зеленая лампа», где он вёл один из семинаров: «Она окончила философский факультет МГУ!».

А однажды спросил меня:

– Ты Шопенгауэра читала?

– Не читала, – ответила я.

– Как?! – возмутился он. – Что же ты за поэт, если не читала Шопенгауэра! Обязательно прочти!

Но это было уже чуть позже. В назначенный день, робея, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж дома за кинотеатром «Россия», где находилась редакция «Нового мира». Тогда она казалась мне чуть ли не лестницей к славе.

– Винокуров? – Удивляется секретарша. – А его сегодня не будет. У него присутственный день во вторник.

Раздосадованная, возвращаюсь домой. То ли я не так поняла Винокурова, то ли он подшутил надо мной. Не пойду я больше к нему! Не судьба! И вдруг через несколько дней – телефонный звонок:

– Нина, это Винокуров. Я тут статью пишу в журнал «Юность» о своих учениках. Вы не возражаете, если я напишу, что Вы моя ученица?

– А Вы хвалить будете или ругать? – осторожно интересуюсь я.

– Ну, конечно, хвалить.

Так я стала ученицей Винокурова. Знакомство с Евгением Михайловичем, а затем и многолетнее общение с ним стали для меня судьбоносными. Он открыл для меня поэзию русского зарубежья, которая в советское время была для нас малодоступной. Позволил пользоваться книгами из его большой домашней библиотеки, подарил изданный в Великобритании сборник стихов блистательной Марии Шкапской, на тот момент незаслуженно забытой… Но главное – это общение. Винокуров был очень образованным человеком, хорошо знал не только художественную литературу, но и труды философов, ценил Бергсона, Розанова… Дома на столике у него всегда лежала большая Библия. Разговоры с ним о поэзии были упоительно интересными. «Что такое поэзия, – говорил он, – вынь свою печень и положи на стол! Горячую! Это и есть поэзия. А всё остальное – ерунда!» У него был огромный жизненный опыт. После окончания 9-го класса в 1943 году он был призван в армию. Окончил артиллерийское училище и в неполных 18 лет стал командиром артиллерийского взвода. Воевал на 4-ом Украинском фронте, в Карпатах, боевой путь закончил в Силезии. Фронтовому опыту, он посвятил немало стихов, эта тема не оставляла его до самого конца жизни. Но в разговорах со мной он военную тему практически не затрагивал. Лишь один раз показал письмо, которое прислал с фронта своей матери: «Мама, мы здесь увидели такое, о чём скоро будет кричать весь мир» (цитирую по памяти). Оно было написано после того, как войска Красной Армии освободили нацистский лагерь Аушвиц-Биркенау (Освенцим). Много позже, в начале восьмидесятых годов, в поэме «На Запад» он опишет то, что увидел тогда в этом лагере смерти собственными глазами:

 

Машины шли на Запад…
Вдруг я замер:
так вот он, этот небывалый ад!
У газовых, у сатанинских камер,
как бы в пижамах пленники стоят.

 

В стихотворении «Не открывают второго фронта…» он так охарактеризовал свое поколение – фронтовиков: «бездонных бедствий очевидцы».

В одной из своих статей, посвященных поэзии, Винокуров писал: «…строго говоря, учителей в литературе не бывает, – то есть поэт учится сам, читая книги других, – но поддержка необходима, то есть нужны не учителя, а, я бы сказал, – поддерживатели»². Вот таким «поддерживателем» и стал для меня Евгений Михайлович.

Тогда в Москве было немало литературных студий и объединений – при заводах, институтах, редакциях художественных журналов, и пишущая молодежь активно их посещала. Как правило, руководителями таких объединений были взрослые стихотворцы, со своими сложившимися представлениями и вкусами. И хорошо, если молодому поэту посчастливилось попасть к «своему», близкому по духу, руководителю или же к человеку с широкими взглядами на литературу, способному почувствовать и оценить индивидуальность начинающего автора. Но если ты попал к руководителю, которому твои стихи были абсолютно чужды, то такой «мэтр» мог начать тебя ломать, выбраковывая стихи, не соответствовавшие его личным пристрастиям. Кто-то требовал от учеников писать «попроще», кто-то – «посложнее», один ценил в поэзии «исповедальность», другой, наоборот, возмущался «душевным стриптизом» и призывал быть сдержаннее… Винокурову не были нужны «последователи». Он никогда не учил меня, как надо «правильно» писать стихи. К моменту нашего знакомства с ним я вполне уже владела техникой стихосложения. Что же касается тематики, то я ни разу не слышала от Винокурова, что вот об этом стоит писать, а вот эта тема недостойна внимания. От других доводилось. «Ну, зачем Вы, Нина, пишете о храмах, – возмущался руководитель одного из литобъединений, куда меня затащил кто-то из приятелей. – Зачем эти красоты? Надо писать об обычной жизни». Ничего подобного Винокуров никогда не говорил. Если мои стихи ему нравились, он хвалил: «Хорошие стихи. Вкусные». Если же особого впечатления они на него не производили, то комментировал их следующим образом: «Ну что ж, это тоже твои стихи. Лягут в протоплазму книги». Он считал, что книга стихов состоит из «ядер» и «протоплазмы». Но «протоплазма» должна быть индивидуальной, из которой могут родиться только твои стихотворные «ядра».

Как-то раз я пожаловалась Винокурову, что некий поэт старшего поколения упрекает меня в том, что в моих стихах слишком много «физиологии».

– Что?! – побагровел Евгений Михайлович. – Пошли его куда подальше! Да что он понимает в поэзии? И вообще, какое он имеет право тебя учить? Ты ко мне совсем девочкой пришла. И я сразу принял тебя на равных. А он учить лезет. Мало у тебя физиологии, больше надо! Больше!

Помню, как он восторгался строчкой Натальи Лясковской «беременная бабочка летит». Сам он ценил в поэзии вещность, телесность, осязаемость. В стихотворении, написанном им в 1945 году, есть такие строки:

 

Я эти песни написал не сразу.
Я с ними по осенней мерзлоте,
С неначатыми, по-пластунски лазал
Сквозь черные поля на животе.
……………………..
Они бывали в деле и меж делом
Всегда со мной, как кровь моя, как плоть.
Я эти песни выдумал всем телом,
Решившим все невзгоды побороть.

 

Он знал, что «Не лукавят капилляров тыщи, // железа глубинная не врёт…» К теме плоти он в своих стихах возвращался часто и настойчиво, вертел её и так, и эдак, как бы стремясь выявить всё новые и новые грани. Он так подробно вглядывался в плоть, как географ, исследующий новую, неизведанную область. Он изучил её от и до: от «узластой руки вспотевшего до нитки хлебореза» до космогонических аспектов плоти, тех, где тварь смыкается с Творцом, тварное – с творческим. Сама биология предстает в его стихах как творческое сакральное начало: «великая семейно-родовая // утробная преемственная связь». Плоть в его стихах не антидуховна, но антимеханистична. Она интимно, сакрально связана, с духом. И не только человеческая плоть, но и плоть мира:

 

Любите плотность мира, теплоту
Земли.
Пейзажам радуйтесь! При виде
Их руки заломите! На плоту
По черной, точно смоль, реке плывите.
…………………………….
Есть смысл в поэте только лишь босом:
Пусть между пальцев проступает глина.

 

Слова «плоть», «нагота», «искренность», «глина» – устойчивые символы его поэзии, своеобразные энергетические узлы его творчества. Взаимодействуя друг с другом то в рамках одного стихотворения, то в межстиховом пространстве, они создают некое энергетически-смысловое поле, пронизывающее своим излучением все остальные пласты его поэтического мира. По сути, его тяга к плоти мира – это бунт «человека естественного» против превращения его в придаток какой бы то ни было мировоззренческой схемы.

Вместе с тем, высоко ценя телесность и плотность мира, он тонко чувствовал, что «за густой // вещественностью мнимой // где-то брезжит // непонятный свет». В стихотворении «Я разлюбил искусство Возрожденья…» у него есть такие строчки:

 

…меня всё больше привлекает ныне
тот, что и под самумом не полёг,
в дыму метафизической пустыни
засохший, одинокий стебелёк.

 

Впрочем, я не собираюсь здесь заниматься подробным литературоведческим анализом стихов Винокурова. О нём написано немало статей. И я тоже в свое время внесла свою посильную лепту в исследование его творчества – моя большая статья, посвященная поэзии Евгения Михайловича, была в 1995 году опубликована в журнале «Вопросы литературы». Поэтому вернусь к собственно воспоминаниям.

Каждую новую порцию стихов я показывала Винокурову. Иногда приезжала к нему домой, иногда он назначал встречу в Центральном доме литераторов. В последнем случае он, как правило, приглашал меня пообедать с ним в ресторане. Из-за разнообразных болячек Евгению Михайловичу была предписана строгая диета. Но…

– Даме – рюмку коньяка, а мне стакан кипячёной воды. Ты что будешь есть?

– Шашлык.

– Так, один шашлык. А мне – спаржу.

Официантка приносит заказ. Евгений Михайлович извлекает из портфеля коробочку с лекарством и бросает в стакан таблетку. Вода шипит и окрашивается в бурый цвет.

– Ну, за твоё здоровье! – говорит он и, морщась, выпивает весь стакан. – Теперь надо закусить.

Быстро расправившись со спаржей, Винокуров начинает поглядывать на мою тарелку:

– Что ты так долго ешь? Давай-ка я тебе помогу.

– Евгений Михайлович, Вам же нельзя!

– Немножко можно, я совсем ма-а-ленький кусочек отрежу.

И отхватывает кусок от моего шашлыка.

– Да, вкусно. Дай-ка еще.

С его помощью моя тарелка быстро пустеет.

– Хорошая вещь спаржа! – удовлетворённо констатирует он и хохочет.

У Винокурова было немало поклонников. Но, как у любого известного человека, были и завистники. Как-то раз он принёс в издательство очередной сборник своих стихов. Редактор, сам писавший стихотворные тексты, недовольно морщится:

– У меня всего две книжки вышло. А Вы уже двадцать пять издали. Рассказывая мне этот эпизод, Винокуров в недоумении разводит руками:

– Но ведь я же их написал!

В 1988 году я подала заявление на вступление в Союз писателей СССР. Тогда членство в Союзе писателей имело гораздо большее значение, нежели теперь. Не то, чтобы оно открывало все двери, но с «не членом» считались гораздо меньше, нежели с «членом». Рекомендации мне дали Ирина Волобуева, Роберт Винонен и Винокуров. Из всех троих он единственный был членом бюро секции поэтов, и я очень рассчитывала на его поддержку во время заседания приемной комиссии. И вдруг…

– Нет, не пойду. Иди одна.

– Евгений Михайлович! – взвыла я. – Ну, пожалуйста!

– Нет. Это только всё испортит. Как ты не понимаешь, если я приду, тебя зарубят. Назло мне.

Спорить было бесполезно. Меня приняли большинством голосов. После заседания ко мне подошёл один из членов приёмной комиссии, ныне покойный. Он ехидно улыбался и потирал руки:

– Ну что, Нина, теперь-то Вы видите, как Ваш учитель к Вам относится? Мы-то Вас приняли. А он даже не соизволил явиться.

Когда я вернулась домой, мать сказала, что уже несколько раз звонил Винокуров, спрашивал, есть ли новости. Я бросилась к телефону:

– Приняли!

Он страшно обрадовался:

– Ну! Я же тебе говорил! Говорил! А ты не верила. Ты что думаешь, я не соображаю, что делаю?!

Винокуров был человек с чувством юмора. Вот один эпизод, рассказанный им: «На днях столкнулся в ЦДЛ-е с К. (Он называет фамилию известного кавказского поэта). Он мне говорит:

– Женя, почему ты меня не переводишь? Боря меня переводил, Павлик переводил. (Это он о Пастернаке и Антокольском, – поясняет Винокуров). А ты почему-то нет.

– А Нюра, – спрашиваю, – тебя не переводила?

– Какая Нюра?

– Нюра Ахматова не переводила тебя?»

Кто-то сказал Винокурову, что некий поэт якобы раскритиковал в прессе его стихотворение «Моя любимая стирала…» Там были такие строки:

 

То плечи опустив, родная,
Смотрела в забытьи в окно,
То пела тоненько, не зная,
Что я слежу за ней давно.

 

Они-то и вызвали негодование критика: мол, что это такое – женщина трудится, а Винокуров в это время бездельничает и только праздно смотрит на то, как она работает.

– А почему он решил, что я ничего не делаю?! – возмущается Винокуров. – А может быть, я в этот момент бельё развешиваю! Или тяжёлым утюгом его глажу! Я ему позвоню! Я ему скажу! Как ты думаешь, позвонить?

– Да Бог с ним, Евгений Михайлович, – пытаюсь успокоить его я. – Может, это всё и неправда.

Любимая фраза Винокурова: «Надо наращивать толстокожесть!» Но это у него, по всей видимости, не очень получалось. И в стихах он сетовал:

 

Один здоров, хоть инвалид,
Скажу я не в укор.
А у меня всю жизнь болит
Булавочный укол.

……………………………. …

Знать кожа у меня тонка,
Другой же кожи нет.

 

Телефонный звонок:

– Нина, это Винокуров. У тебя о-очень плохое настроение когда-нибудь бывает?

– Бывает, – отвечаю.

– Ой, как хорошо! А у друзей твоих бывает?

– Бывает.

– Хорошо!

– Да что же хорошего, Евгений Михайлович?

– А я думал, что я один такой на свете. Ой, как хорошо!

Смерть Винокурова явилась для меня полной неожиданностью. Инфаркт. На прощание с ним пришло очень много людей. В основном, писатели. Почему-то особенно запомнился Юрий Бондарев. Не знаю, в каких они были отношениях при жизни Винокурова, но Союз писателей уже разделился на две части и они – в разных Союзах. Вид у Бондарева крайне расстроенный: уходит его поколение – фронтовики. На поминках в большой винокуровской квартире около метро «Смоленская» много народа: Вадим Сикорский, Игорь Волгин, Елена Николаевская, Станислав Рассадин, Таня Бек…

Сергей Есенин в одном из стихотворений писал: «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье». Но в случае с Винокуровым мне с самого начала было ясно, что я имею дело с большим русским поэтом. И я благодарна судьбе за то, что она подарила мне столько лет общения с этим выдающимся поэтом, человеком и наставником

 

_____________________________

 

1. Лево́н Мкртычевич Мкртчян  (1933 – 2001) – советский армянский писатель, литературный критик, литературовед, теоретик художественного перевода. Доктор филологических наук, профессор, академик  Национальной академии наук Армении, основатель и первый ректор Российско-Армянского (Славянского) государственного университета. 2. Стр. 121, сноска 3. По моей оплошности пропущены слова. Надо: На описываемый момент был заведующим кафедрой русского языкознания и теории перевода Ереванского Государственного университета.
2. «Илья Эренбург» // Евгений Винокуров. Жизнь, творчество, архив. М., 2000, с.269.