История эта произошла давно. Тогда, когда зимы были снежными, лето – жарким, но не знойным, трава зеленее, солнце ярче. В общем, во времена не сказочные, но далекие, почти два десятилетия назад.

Летом я возила маленькую четырехлетнюю дочку в деревню, к маминой старшей сестре, тете Марусе – на свежий воздух, парное молоко и сельский простор, где можно бегать босиком, валяться на траве, рвать помидоры прямо с куста, пастись на кустах малины и собирать шелковицу ртом. А еще держать в руках пушистых цыплят, похожих на одуванчики, робко гладить корову, целоваться с котами и собаками, обниматься с ягнятами и телятами.

Ехать в пригородном автобусе надо было почти час. Жарко, душно, скучно. Чем отвлечь ребенка? Автобус подпрыгивает на ухабах, сказки рассказывать – герои заикаются вместе с рассказчиком. А вот стихи можно читать нараспев. И проходила наша дорога под «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях». Особенно Ире нравился царевич Елисей, вопрошающий всех о своей исчезнувшей невесте. Повторять можно было и пять, и семь раз – и все было мало.

– Еще, еще! – требовала дочь филолога.

Разумеется, после третьей поездки ребенок мог процитировать отдельные фразы, а после пятой – половину поэмы.

Затем ребенок вопросил: «Мама, а Пушкин – это кто?». Имея за спиной опыт работы в музее, мать постаралась все рассказать: и об африканских корнях, и о курчавости – «ты такая же кудрявая, как он в детстве», и о таланте, и о влюбчивости, и о вспыльчивости, и, и…

Затем просвещенный ребенок потребовал предъявить портрет поэта. Дочь внимательно посмотрела на Пушкина, потом на Наталью Николаевну и задумалась.

В следующий приезд в деревню она решительно пошла в кошару, где ночевали овцы и заявила:

– Мама, вот Пушкин, а вот Натали.

В тот год один ягненок – барашек (баранчик, как говорят в деревне) родился чисто черным, как смоль, и у него были самые настоящие («мама, как у Пушкина!») бакенбарды. А его подружка, овечка («ягничка» по-деревенски) была совершенно белоснежной. Они дружили, и все время держались рядом.

Иру, которая была ненамного выше их, баранчик снисходительно опекал и порой лизал или, задумавшись, начинал жевать ее кудряшки. Овечка держалась настороженно, явно подозревая в Ире конкурентку.

Баранчик был бойкий, нахальный, никого не боялся, овечка, как полагается идеальной женщине (с точки зрения патриархальной), держалась робко, отстраненно.

– Мама, ну точно же, он – Пушкин, а она – Натали.

Как известно, устами ребенка глаголет истина. Так их и стали называть. Конечно, когда ягнята подросли, и их стали выпускать вместе с овцами пастись в степь, это создавало определенные сложности.

Согласитесь, когда вечернее село оглашал крик пастуха «Ах ти Пушкін клятий, знов до чужого городу заліз», – музейный сотрудник нервно вздрагивала, проклиная свой длинный язык и чересчур живое воображение излишне просвещенного ребенка.

Ах, если бы я знала, что это лишь милый пустячок, а худшее впереди!

В Одессу приехали из Бельгии Саша и Маша Пушкины: последний потомок Александра Сергеевича по мужской линии Александр Александрович, и его жена Мария Пушкина-Дурново, тоже потомок Пушкина из другой ветви рода. Очаровательные, благожелательно-сдержанные, очень европейские.

Пушкинские дни, бесчисленное количество мероприятий, после возложения цветов у памятника Пушкину Саша и Маша были и в музее-квартире Пушкина, и в нашем музее, к ним подходили и пушкинисты, и любители поэзии, да и просто желающие пообщаться с потомками поэта.

Пятилетнюю Иру я тогда брала с собой на работу – оставить было не с кем. Надо ли говорить, что она хвостиком ходила за правнуками самого Пушкина! Заглядывала в лицо, прислушивалась, к тому, что они говорят, решительно пыталась оттеснить тех, кто помладше, исподлобья ревниво глядела на тех, кто постарше, и при каждом удобном (с ее точки зрения) случае цитировала  любимые стихи.

Когда в конце дня Маша присела на скамейку в саду, Ира подошла, и, очевидно желая развлечь уставшую гостью, сообщила: «А у нас в деревне тоже Пушкин и Натали есть. Она такая белая-белая ягничка, а он – баранчик черный». Подумала и добавила: «Такой же нахальный и с настоящими бакенбардами!»

Как писал Марк Твен, «Опустим завесу жалости над концом этой сцены».

Маша и подошедший Саша сделали вид, что ничего особенного не прозвучало.

А я жалела о том, что катакомбы под музеем замурованы, и я не могу туда провалиться.