Владимир ГАНДЕЛЬСМАН

Четвертое измерение *

 

Три чорта было — ты четвертый,
Последний чудный чорт в цвету.
Осип Мандельштам

 

1

Традиционная наука говорит, что материя первична: сначала появилась Вселенная, потом планеты, потом жизнь, потом мозг, потом, как некая случайность, – сознание… То есть: мы «случайные пассажиры»…

Между тем некоторые ученые в 20-м веке (нобелевский лауреат Роджер Пенроуз, в частности) задавали вопрос: что если сознание первично? Что если протосознание изначально присутствует во Вселенной, подобно гравитации и электричеству? Что если оно вплетено в ткань пространства-времени с момента Большого взрыва? Если так, то чтобы оно стало мной или вами, ему нужен приёмник, который сфокусирует этот сигнал, и жизнь началась именно для этого, и она не случайность, но цель эволюции. Жизнь – это способ Вселенной познать себя, а человеческий мозг – наиболее совершенная квантовая антенна в этой части мироздания.

Почему это не вводит в заблуждение, а наоборот – все ставит на свои места?

Потому что это объясняет вещи, перед которыми пасует материализм, это объясняет интуицию, когда вы знаете решение, еще не подумав о решении и минуя логическую цепочку.

               

            Вышесказанное давно сформулировано популяризаторами квантовой физики. Я хочу всего лишь применить их очевидные знания или гипотезы к поэзии, а конкретнее – к поэзии Мандельштама, когда гениальная интуиция проговаривает то, о чем поэт, возможно, не только не читал, но и не слышал, когда его мысль не замыкает «логическую цепочку», а приходит внезапно и, если позволительно так сказать, опережает знания, которых у него не могло быть. И тогда мы понимаем сторонников идеи Пенроуза и иже с ним: человек отныне не ошибка статистики, он точка фокусировки вселенной, и его жизнь имеет космическое значение.

 

2

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,
И Гете, свищущий на вьющейся тропе,
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шопот
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.

Ноябрь 1933 — январь 1934

 

Пятая строка «Быть может, прежде губ уже родился шопот…» выходит за пределы частного случая этого стихотворения. Дело не только в том, что Шуберт или Гамлет слышат пульс толпы и преобразуют ее бормотание в прекрасную музыку или в разумную и внятную речь. Дело в том самом протосознании, которое «шопот», которое первично и «прежде губ». О. М. несомненно выходит здесь в космическое пространство.

 

3

Годом позже О. М. пишет «Стансы», где есть незабываемая строфа:

 

Подумаешь, как в Чердыни-голубе,
Где пахнет Обью и Тобол в раструбе,
В семивершковой я метался кутерьме!
Клевещущих козлов не досмотрел я драки:
Как петушок в прозрачной летней тьме –
Харчи да харк, да что-нибудь, да враки –
Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме.

 

Физика определила бы последние два предложения как квантовый скачок или коллапс волновой функции. «И я в уме» – момент, когда «система» (сознание) снова становится определённой и наблюдаемой. В квантовой механике наблюдатель играет ключевую роль: измерение меняет состояние системы. То же происходит в стихотворении: О. М. словно бы сам себя измеряет и фиксирует момент, когда хаос сменяется ясностью. Конечно, всё это метафора, но, на мой взгляд, очевидная.

 

Здесь уместно вспомнить Мераба Мамардашвили, говорившего в другой области науки о пробуждении сознания, о том, что оно не гарантировано биологией или обществом (бытие, мол, определят сознание), о том, что оно «нисходит», что это трансцендентный акт, то есть выход за пределы причинных цепочек.

 

4

* * *

О, как же я хочу,
Не чуемый никем,
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем.

А ты в кругу лучись —
Другого счастья нет —
И у звезды учись
Тому, что значит свет.

Он только тем и луч,
Он только тем и свет,
Что шопотом могуч
И лепетом согрет.

И я тебе хочу
Сказать, что я шепчу,
Что шопотом лучу
Тебя, дитя, вручу…

23 марта — начало мая 1937

 

В 1946 году были опубликованы «Автобиографические заметки» Эйнштейна, где есть такая запись: «Если бы я погнался за световым лучом со скоростью света, то увидел бы неподвижную световую волну, состоящую из поперечных электрических и магнитных полей». Я привел не только первую строфу, где О. М. провидчески озвучивает фантазию Эйнштейна, но всё стихотворение целиком, потому что и здесь есть «шопот», и он принадлежит свету.

5

 

Роджер Пенроуз: «Я узнал о машинах Тьюринга и теореме Гёделя и, думаю, именно в то время у меня сформировались представления, которым я верен до сих пор, — что в психических явлениях, в особенности в нашем понимании математики, существует что-то, чего нельзя охватить каким бы то ни было вычислением».

Всякий раз перечитывая «Стихи о неизвестном солдате», я словно бы не «слышу» многочисленные комментарии к ним. Стихи эти «нельзя охватить каким бы то ни было вычислением», они не поддаются рациональному анализу… Ну хорошо, в первом стихотворении цикла О. М. обращается к ласточке: «И за Лермонтова Михаила / Я отдам тебе строгий отчёт, / Как сутулого учит могила / И воздушная яма влечёт». Да, Лермонтов был сутулым, он слышал, «как звезда с звездою говорит», и знал, что смерть – не только на земле, но и в воздухе, в самом существовании… Но дело в чем-то другом.

 

Этот воздух пусть будет свидетелем –
Дальнобойное сердце его –
И в землянках всеядный и деятельный –
Океан без окна, вещество.

 

Дело, скажем, в этом «океане без окна».

Жюль Анри Пуанкаре выдвинул в 1904 году гипотезу, которую через сто лет доказал Григорий Перельман. Простыми словами гипотеза такова:

человек живёт в трёхмерном пространстве, которое при выполнении определённых условий должно быть топологически эквивалентно трехмерной сфере. Это означает, что вся Вселенная как трёхмерное многообразие могла бы иметь такую топологию, если она односвязна (не имеет «дыр», как, допустим, бублик) и компактна (конечна по объему, но при этом не имеет краёв или границ, подобно тому, как двумерная поверхность Земли не имеет края). Еще одно пояснение: топология – наука о непрерывности, она изучает свойства пространств, которые остаются неизменными при непрерывных деформациях.

Есть сложный нюанс. Этот мир, по гипотезе Пуанкаре, просто трёхмерная сфера, но для взгляда со стороны требуется выход в иное, четвертое измерение, потому что в обычном состоянии невозможно представить себе трехмерную сферу. То есть он устроен так же, как поверхность обычного шара, только на один размер выше. Мы не можем увидеть четвертое измерение наглядно, в этом сложность. Запомним: четвертое непостижимое измерение. Четвертое.

Что есть «океан без окна»? Это нечто бесконечное на первый взгляд, но на самом деле замкнутое и не имеющее внешней точки обзора, то есть это почти точное поэтическое описание трехмерной сферы.

Пуанкаре фактически говорит вот что: если пространство выглядит бесконечным, но не имеет дыр и края, оно может быть конечным, и это прекрасно ложится на метафору океана: он кажется бесконечным, но он часть конечной сферы, и «окна наружу» нет, поскольку то, что «снаружи» – не является частью этой «модели».

Но О. М. рвется дальше, туда, куда, вероятно, прорвался Перельман (если визуально, то лишь в виде математических формул), О. М. хочет выскочить в четвертое измерение, оттого «Стихи о неизвестном солдате» так труднопостижимы. Стихи на грани смерти.

Я не ставлю задачу скрупулезного разбора этой вещи. Но упомяну еще один образ: «…Весть летит светопыльной обновою, / И от битвы вчерашней светло». Человек превращается в светопыль, то есть в элемент космоса и, обретая вечность, переходит в иное состояние материи… Не в то ли самое, из которого он возник?

Я ничего не говорю о звуке, неотъемлемой составляющей смысла, поскольку он сам говорит за себя. Нет, не говорит, а накатывает и рокочет: «Наливаются кровью аорты, / И звучит по рядам шепотком: – Я рожден в девяносто четвертом, / Я рожден в девяносто втором… – / И в кулак зажимая истертый / Год рожденья – с гурьбой и гуртом / Я шепчу обескровленным ртом: / – Я рожден в ночь с второго на третье / Января в девяносто одном / Ненадежном году – и столетья / Окружают меня огнем».

 

P. S.

В 1935 году в Воронеже О. М. под впечатлением игры скрипачки Галины Бариновой пишет «За Паганини длиннопалым…». Последняя строфа:

 

Играй же на разрыв аорты
С кошачьей головой во рту,
Три чорта было – ты четвертый,
Последний чудный чорт в цвету.

 

Число три в мифологии символизирует завершенность и порядок, но «четвертый чорт» – это как бы за рамками дозволенного. К тому же он «чорт в цвету»!

 

P. P. S.

Есть у О. М. «Четвертая проза», и это тоже вызов. Как известно, советская литературная система делила писателей на категории: «первый сорт» — признанные, «второй» – терпимые, «третий» – маргинальные. О. М. считал эту систему унизительной и разрушительной. В «Четвёртой прозе» он пишет о разрешённой и неразрешённой литературе, называя разрешённую – «мразью», а настоящую – «ворованным воздухом». «Четвёртая» – значит не входящая ни в одну категорию, «лишняя», «запрещённая», «неподцензурная».

 

*   Примечание Игоря Метельского:

 

Вы пишете: «Между тем некоторые ученые в 20-м веке (нобелевский лауреат Роджер Пенроуз, в частности) задавали вопрос: что если сознание первично?». Описываемая Вами картина мира всё же ближе к картине, которой придерживался Шредингер – именно он считал сознание первичным по отношению к материи, считал его метафизической основой Вселенной. Страстно увлекаясь Ведантой, Шредингер придерживался монистического восточного взгляда: существует одно единое Сознание, по-разному, индивидуально проявляющееся посредством живых существ (Вы как раз пишете о фокусировке сигнала посредством приемника). Здесь Шредингер выступает философом-мистиком. Пенроуз же, насколько я понимаю, скорее совмещает физический реализм и математический платонизм. Он полагает, что сознание находится в самом конце эволюционной цепочки, то есть сознание порождается физическим миром. Справедливости ради, в его рассуждениях тоже есть что-то вроде протосознания, присущего фундаментальным элементам материи, но от физикализма он не отказывается: физический мир составляет основу ментального. Сознание потенциально встроено в физический мир, но не предшествует ему…

Теперь про океан без окна. Точно высвеченная Вами замкнутость поразительным образом пересекается с учением Лейбница о монаде и со взглядами Шредингера. В Монадологии Лейбниц пишет: «Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло войти туда или оттуда выйти». Монады Лейбница – неделимые «духовные» элементы мира, которые замкнуты, изолированы друг от друга. Высшая фундаментальная монада – Бог. По сути монизм Шредингера признает существование только одной монады – единого Разума (Сознания). И эта высшая монада замкнута сама на себя.

 

Игорь МЕТЕЛЬСКИЙ

Поэзия

Мотив выхода за пределы появляется уже в ранних текстах Мандельштама. В стихотворении «Адмиралтейство» (1913) О.М. говорит и о выходе за пределы четырех природных стихий «но создал пятую свободный человек» (пятая стихия – стихия человеческого сознания?), и о выходе за пределы трех измерений «Не отрицает ли пространства превосходство / Сей целомудренно построенный ковчег?», «и вот разорваны трех измерений узы» (интуитивное предчувствие идей о многомерности Вселенной). Также можно сопоставить финальную строку из «Адмиралтейства» («И открываются всемирные моря!») со строкой из «Стихов о неизвестном солдате» («Океан без окна, вещество»): эволюция образа всемирных морей в образ океана без окна.

Адмиралтейство

В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали – воде и небу брат.

Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота – не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.

Нам четырех стихий приязненно господство;
Но создал пятую свободный человек.
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?

Сердито лепятся капризные Медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря –
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря!

1913

Выход из привычного пространства в сад величин и, в конце концов, к бесконечности в «Восьмистишиях»:

В другом Восьмистишии читаем: «Понять пространства внутренний избыток». Пространство внутренне избыточно, оно как бы рождает новое измерение из себя самого, содержит его в себе в скрытой форме (сравним с так называемыми «свернутыми», «скрытыми» дополнительными измерениями в современных струнных теориях, в М-теории и в теории Калуцы-Клейна).

В нижеследующей строфе из «Стихов о неизвестном солдате» поразительно проявлены современные физические и космологические представления о Вселенной.

Для того ль заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

Заготовленная тара обаянья. Это и геометрический (в современном динамическом понимании – геометрия пространства может искривляться) образ пространства-времени, и изначальная, потенциальная непустотность пространства (физический вакуум не абсолютно пуст, он «кипит» непрерывными рождениями и аннигиляциями виртуальных частиц). Здесь же сравним обаянье с внутренним избытком пространства из упомянутого выше Восьмистишия.  Чуть-чуть красные звезды — речь, очевидно, о космологическом красном смещении и/или эффекте Доплера: когда источник света (звезда) удаляется от наблюдателя, длина световой волны растягивается, видимый спектр источника смещается в красную область, звезда «краснеет». Звезды мчатся обратно, в исходную сингулярность, то есть О.М. запускает обратный ход времени. Здесь он либо угадывает, либо рефлексирует представления о расширяющейся Вселенной (гипотетически он мог знать о теории расширяющейся Вселенной Фридмана (1922-1924) и об открытии Хаббла (1929)), а также предвосхищает концепцию Большого взрыва (1949).

 

Проза

Замечательный пассаж из «Франсуа Виллон»: «Высшее общество, вслед за своими поэтами, по-прежнему уносилось мечтой в четвертое измерение Садов любви и садов отрады». Вот это да! Вслед за своими поэтами уносилось в четвертое измерение!

А вот ряд пассажей из «Разговора о Данте» (во всех случаях выделения курсивом — мои).

Затронут внутренний избыток пространства:

«Надо себе представить таким образом, как если бы над созданием тринадцатитысячегранника работали пчелы, одаренные гениальным стереометрическим чутьем, привлекая по мере надобности все новых и новых пчел. Работа этих пчел — все время  с оглядкой на целое — неравнокачественна по трудности на разных ступенях процесса. Сотрудничество их ширится и осложняется по мере сотообразования, посредством которого пространство как бы выходит из себя самого».

Голод по иным измерениям пространства (достигается его рассечением):

«Жажда полета томила и изнуряла людей Дантовой эры не меньше, чем алхимия. То был голод по рассеченному пространству».

 

Призыв и стремление выйти из трех измерений в поэзии:

«Поэзия, завидуй кристаллографии, кусай ногти в гневе и бессилии! Ведь признано же, что математические комбинации, необходимые для кристаллообразования, невыводимы из пространства трех измерений. Тебе же отказываются в элементарном уважении, которым пользуется любой кусок горного хрусталя!».

Вновь о выходе из трех измерений:

«Когда читаешь Данта с размаху и с полной убежденностью, когда вполне переселяешься на действенное поле поэтической материи; когда сопрягаешься и соизмеряешь свои интонации с перекличками оркестровых и тематических групп, возникающих ежеминутно на изрытой и всколебленной смысловой поверхности; когда начинаешь улавливать сквозь дымчато-кристаллическую породу формозвучания внедренные в нее вкрапленности, то есть призвуки и примыслы, присужденные ей уже не поэтическим, а геологическим разумом, – тогда чисто голосовая интонационная и ритмическая работа сменяется более мощной, координирующей деятельностью – дирижированьем и над голосоведущим пространством вступает в силу рвущая его гегемония дирижерской палочки, выпячивась из голоса, как более сложное математическое измерение из трехмерности».

А это из комментариев к «Разговору о Данте»:

… там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, <…> поэзия, так сказать, не ночевала. Ср. высказывание Мандельштама 1925–1926 гг.: «Поэтическое пространство и поэтическая вещь четырехмерны – нехорошо, когда в стихи попадают трехмерные вещи внешнего мира, то есть когда стихи описывают…» (Гинзбург Л. О старом и новом. Л., 1982, с. 353). См. также: Баткин Л. Данте в восприятии русского поэта//Средние века. М., 1972, вып. 35, с. 285).