Хлебникова (Демина) Марина Сергеевна
Родилась 26.12.58 в г.Одессе. После окончания в 1981г. Одесского политехнического института работала инженером-программистом, писала стихи, публиковалась в московской и одесской периодической печати, в сборниках. В 1992г. окончила Литературный институт им. Горького, была принята в Союз писателей России. Продолжала писать стихи, прозу, пьесы, сценарии. В 1998г. была подготовлена к печати первая самостоятельная книга стихов “Проверка слуха”. Книга опубликована не была. 6 декабря 1998г. трагически оборвалась жизнь автора.

Впоследствии вышёл трёхтомник стихов и прозы. В 2015 году в Черноморске (Ильичёвске) вышел сборник поэзии  «Memento vita» с одноимённым предисловием Евгения Голубовского. В рамках IV международного арт-фестиваля «Провинция у моря» в Ильичевске 12 сентября открыта мемориальная доска поэту Марине Хлебниковой (Деминой).

 

 

Сочится одиночество из пор оконных,

сочится одиночество из глаз иконных,

сочится одиночество, и нет закона  –

и Бога нет, кому же бить поклоны?

Людей несмежных смежное жилище,

разъединенье толчеей и давкой…

Безмерность одиночества  –  удавка,

с которой рядом даже волк  –  не хищник…

И радость одинокая  –  в отраву

спекается, и сон подобен бреду…

Скажи мне, город, по какому праву

ты нас столпил, объединил и предал?

 

* * *

Буду жить, как трава, как песок,
как усталость, как вера, как ноша…
Будет жизнью моей припорошен
каждый камешек и колосок.
В мире формул и сложных структур  –
объясненных и необъясненных  –
буду жить и пропеллером с клёна
ежегодно слетать на бордюр.
Буду жить и кружиться легко
тополинкой какого-то мая,
до последнего мига не зная  –
для чего…

 

* * *

Все города, в которых не жила,
но так хотела жить  –  до заиканья!  –
границами, барьерами, веками
отделены…
Помпейская зола
с мадридской кровью, с глиной палестин
размешаны…
Для будущих крестин
Байкал нацедит чашу до краев!..
Но буду я  –  не я
в восьмом кругу,
в цепи небесконечных превращений:
вдруг я рожусь в Перу или в пещере
тому вперед или тому назад сто лет?..
И может, лишь желание мое  –
прапамять,
заключенная в скелет  –
зацепится за недробимый атом:
жить где-нибудь в Москве,
ругаться матом
по поводу чего-нибудь вообще,
что в данной жизни непереводимо…
Что ангел говорит? Не брать вещей?
Париж… Мадрид… Венеция…
Я  –  мимо.

 

MEMENTO MORI

 

О смерти помнить  –  значит, щедро жить.
О смерти помнить  –  значит, не дробиться!
Собою торопиться напоить,
И не бежать, чтоб самому напиться.

И пусть не каждый  –  бурная река,
Но  –  капля! Но  –  колодец! Но  –  ручей!
Была б в воде прозрачность родника
И чистая нетронутость ключей

Не сдержишь жизнь забором и замком,
Пожадничав, прольешься каплей скудной!
Memento mori  –  голову на кон  –
Открыто, честно, ярко, безрассудно!

* * *

Не жгите архивы, имущие, длящие власть!

Сжигая ступени, нельзя устоять на площадке,

Не вынуть и камня из этой стовекой брусчатки,

Страшась, как в безумье, в глухое беспамятство

впасть…

История  – девка идет по удобным рукам…

История  –  дева, как трудно хранить ей невинность!  –

Сегодня сечет невиновных, а завтра повинных…

Не жгите архивы  –  мы снова придем к тупикам.

 

* * *

Любое время исторично  –
и час, и век, и день за днем…
Кому дано категорично
судить о времени своем?

Оно еще расставит знаки,
оно еще воздаст сполна
и, как обычно, после драки
на щит поднимет имена…

И мы забудем, что вторично
и похороним мелкость тщет…
Кому дано категорично
судить о времени вообще?

 

* * *

А нынче все каются  –

Иуды и Каины,

Умело припрятаны

людские лукавины,

на новых подрамниках

облезлыми кистями

малюются старые,

но вечные истины:

что нынче все каются,

святые и грешные  –

орлы перемаются,

прикинувшись решками…

… Ведь нынче все каются…

* * *
“Девочка на шаре” Пикассо:
девочка  –  арена  –  шарик между…
До паденья только волосок,
но на непаденье есть надежда…
Мы стоим, как девочка на шаре,
равновесье  –  тоненькая нить…
Охватить бы Землю теплой шалью
и узлом надежно закрепить.
Люди  –  их безумье  – шар наш между  –
вечной ночи ядерная пасть…
Но на непаденье есть надежда.
Удержаться б только. Не упасть.

 

 

* * *

Падает тень на лица,

время летит, пыля.

Выпустила синицу,

где искать журавля?

 

Прошлых дел вереница  –

шелковая петля.

Где ты, моя синица?

Сколько ждать журавля?

 

Каждую ночь мне снится:

точкой внизу Земля…

Верю, была синица

вестницей журавля!

 

* * *

Грустно, брат мой, дичают стрелки

тех полков, что “навеки едины”…

Будто сдвинулись вечные льдины,

и растут на глазах кулаки…

 

А во мне  –  два десятка кровей

и усталость от вечного боя,

и желанье одно  –  стать травою,

чтоб уже ни правей, ни левей,

 

чтоб по ветру нести семена  –

без границ, без делений, без края…

Не секрет, что любая война

безымянной травой порастает…

 

* * *

С отчаяньем ночного мотылька
бьюсь о стекло, ломая слепо крылья, —
который раз кляну свое бессилье,
перо, бумагу, скудость языка…
Который раз, стекая по стеклу
дождем, слезою, сукровичным сгустком,
вдруг понимаю; в доме просто пусто,
и тишина на вымытом полу…

 

* * *
Мой каждый шаг — находки и потери:
то лезу вверх, то вниз слетаю с круч.
А за спиной захлопывают двери
и в темноту выбрасывают ключ.

На каждый вдох, улыбку, каплю,
строчку,
на час покоя, годы мятежа
мне просто жизнь оформила
рассрочку,
в которой нет отмены платежа…

* * *
Ни с того, ни с сего
острым ребрышком режется мир
там, где темень и пыль,
где паук мастерит паутину  –
из медвежьих углов
да из черных прокуренных дыр
пробивается Слово,
и Вечность зовет на крестины…
Освети мне углы  –
в них всегда интересней, чем в центре,
где бушует борьба
за пристойность,
за “как у людей”…
… В самом дальнем углу
деревенской запущенной церкви
можно тихо заплакать,
а больше не стоит нигде…

* * *

Живем и любим, не спеша  –
Кто во грехе, кто в мелком блуде…
Парализована душа,
А значит, и стихов не будет…

 

* * *
Моя душа стыдится оболочки,

Так юный лист стыдится грубой почки,

А я на перепутье между ними,

Я  –  имя…

Несобственная личная одежда,

Букварик для растущего невежды,

Согласных три и гласных три меж ними  –

Все  –  имя…

Эфир и смрад желудочного сока,

Смешное, возомненное высоким,

Соитие стихий, а между ними  –

Лишь имя…

 

 

* * *

Звук становится чище и глуше…

Что же снова тебе не сказала?..

Говорили про дождь и про лужи,

И промозглую сырость вокзала,

Говорили про верхнюю полку,

Про купе и сквозняк, и соседей,

Про забытую в спешке футболку,

И молчали, что вместе не едем…

Звук растаял, сжимаю ладони,

Вслед кричу, хоть теперь и не к спеху:

“Оглянись! Я стою на перроне,

Как бы ты далеко ни уехал…”

 

* * *

Еще не доросла

до пониманья истин,

уже не дорасту

до счастья мятежа,

до схимы, до вериг,

до книг Агаты Кристи,

но  –  Господи спаси!  –

как мается душа!

Как мается душа,

как спорит с жадным телом,

как хочется в круиз

по благостным местам,

как режутся слова

корявой правдой дела,

и устрицы во льду

не просятся к устам…

Мешаются слова

неродственного ряда,

и маятника ход

ни тише, ни скорей…

Уйдя от райских врат,

не сунусь в двери ада,

и Вечность буду я

стоять между дверей…

Не всем же дорастать

до пониманья истин,

до схимы, до вериг

до счастья мятежа…

Под Лениным себя

давно никто не чистит,

но  –  Господи спаси!  –

как мается душа!

 

* * *

Без России поэта нет,

Будь он тысячу раз скандален  –

Если Русью рожден поэт,

К ней навеки он прикандален.

Болью, памятью темных лет

Врос в березы, в дожди косые,

Без России поэта нет,

Как и нет без него России…

 

* * *

…и боль отпустила и стала терпимой…

Сегодня  –  я тонкого волоса легче,

лишь теплые токи тревожат мне плечи…

Взлетаю!.. Прощайте!.. Я мимо!..

Я –  мимо…

Беспечных, усталых, безумных  –  я мимо,

я мимо домов, где идет пантомима,

я мимо рисованных рощ и оврагов,

я мимо владений и мимо бараков  –  

туманом, дыханьем, дымком сигаретным

взлетаю туда, где ни зла, ни запретов!

Туда, где порвутся последние нити…

Но вы  –  дорогие  –  живите!

Живите!..