Александр Мелихов
Александр Мотельевич Мелихов (Мейлахс) родился в 1947-м году в г. Россошь Воронежской области. Окончил матмех ЛГУ, работал в НИИ прикладной математики при ЛГУ. Кандидат физико-математических наук. Как прозаик печатается с 1979 года. Литературный критик, публицист, автор более тысячи журнально-газетных публикаций, главный редактор журнала «Нева». Произведения переводились на английский, датский, венгерский, итальянский, китайский, корейский, немецкий, польский, шведский язык.
Набоковская премия СП Петербурга (1993) за роман «Исповедь еврея». Премия петербургского ПЕН-клуба (1995) за «Роман с простатитом». Роман «Любовь к отеческим гробам» вошел в шорт-лист 2001 года премии «Русский Букер», а также получил премию «Студенческий Букер», роман «Горбатые атланты» — в список трех лучших книг Петербурга за 1995 год. Премия интернет-конкурса «Тенета.ринет» — 2002 в номинации «Литературные очерки, публицистика». Премии им. Гоголя за роман «Чума» (2003), за роман «Интернационал дураков» (2009), за роман «Тень отца» (2011) и за роман «Свидание с Квазимодо» (2017), премии правительства Санкт-Петербурга (2006, 2023) за романы «В долине блаженных» и «Сапфировый альбатрос». Романы «И нет им воздаяния», «Свидание с Квазимодо» также вошли в шорт-лист премии «Русский Букер». Премия «Учительской газеты» «Серебряное перо» (1999) и «Золотое перо» (2001). Премия 2008 г. журнала «Полдень, ХХ1 век» (гл. редактор Борис Стругацкий). Премия журнала «Иностранная литература» за 2015 год. Премия журнала «Звезда» за 2017 год. Победитель международного лермонтовского конкурса «Белеет парус одинокий» в номинации «Созвучие» (2014). Премия журнала «Зинзивер» (2017). Победа на конкурсах эссе журнала "Новый мир" к 150-летию И. Бунина, 200-летию А. Фета (2020), 120-летию Заболоцкого (2023). Международная премия Фазиля Искандера (2022), премия правительства Санкт-Петербурга (2023), победа на конкурсе «Книга года – 2023» в номинации «Проза года» за роман «Сапфировый альбатрос». Международная премия имени Гончарова (2023) за роман «Тризна». Премия фонда «Антифашист» за статью об идеологии немецкого фашизма, опубликованную в журнале «Дружба народов». Статья содержит приобретшую некоторую популярность формулу фашизма: фашизм – это бунт простоты против непонятной и мучительной сложности социального бытия. В последние годы А.Мелихов развивает концепцию «человека фантазирующего», рассматривая историю человечества как историю зарождения, борьбы и распада коллективных грез.
Книги А.Мелихова
1986 – Провинциал: Рассказы. — Л.: Советский писатель.
1989 — Весы для добра: Повести. Л.: Советский писатель.
1994 — Исповедь еврея: Роман. Повесть. /Предисл. А.Житинского. — СПб: Новый Геликон. — (Переиздано в 2004 г. «Лимбусом»).
1995 — Горбатые Атланты, или Новый Дон Кишот: Роман, — СПб: Новый Геликон.
1997 — Роман с простатитом. – СПб: Лимбус Пресс.
2003 — Чума. – М.: Вагриус.
— Нам целый мир чужбина. — СПб: Ретро.
— Диалоги о мировой художественной культуре. – М: МИОО.
2005 — Красный Сион: Роман. /Под именем Александра Мейлахса. – СПб-М.: Лимбус Пресс.
2008 — Любовь-убийца. – СПб: Лимбус Пресс.
— Мудрецы и поэты. – М.: Время.
2009 — Биробиджан – Земля обетованная. — М.: Текст.
2010 — Интернационал дураков. — М.: Прозаик.
2011 — Тень отца. — М.: АСТ.
— Республика Корея: в поисках сказки. — СПб: Лимбус Пресс.
— Дрейфующие кумиры. — СПб: Журнал «Нева».
2012 — Броня из облака. — СПб: Лимбус Пресс.
2013 — Колючий треугольник. — СПб: Пушкинский фонд.
— Так говорил Сабуров. — СПб: издательство Союза писателей Санкт-Петербурга.
2014 — Бессмертная Валька. — СПб: издательство Союза писателей Санкт-Петербурга.
— Каменное братство. — СПб: Лимбус Пресс.
2015 — И нет им воздаяния. — М.: ЭКСМО.
2016 — Воскрешение Лилит. — М.: ЭКСМО.
— Испытание верности. — М.: ЭКСМО.
— Краденое солнце. — М.: ЭКСМО.
— Свидание с Квазимодо. — М.: ЭКСМО.
2017 — Былое и книги. — СПб: Лимбус Пресс.
— Застывшее эхо. — СПб: Лимбус Пресс.
— Заземление. — М.: ЭКСМО.
2018 — В долине блаженных. — М.: ЭКСМО.
— Под щитом красоты. — М.: ЭКСМО.
2020 — Тризна. — М.: ЭКСМО.
2023 — Сапфировый альбатрос. — М.: Время.
Александр Мелихов: Публикации в Гостиной
Погрустим с тобой о невесте,
О картонной невесте твоей.
Блок. «Балаганчик»
1.
Посвятив себя мечтаньям, неживым очарованьям душу слабую отдав, жизнью занят я минутно, равнодушно и попутно, как вдыхают запах трав…
В детстве я считал настоящей жизнью лишь то, что так или иначе было подтверждено типографским способом, а остальная повседневность была — не знаю чем, так что-то… Нет, она, конечно, вызывала во мне и довольно сильные чувства, но дарить ей сколько-нибудь возвышенные эмоции, мечты… — кто же станет вдохновенно отправлять физиологические потребности! Помню, я серьезно взглянул на наш городок только тогда, когда обнаружил его название в каком-то справочнике с примечанием «добыча золота». Шахты, в которые я забирался, щебенчатые горы пустой породы, в которых я играл с младенчества, вагонетки с рудой, влекомые на обогатительную фабрику клячами, которых мы назвали тяжеловозами, — все это не имело ни малейшей убедительной силы в сравнении с одной печатной строчкой. Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Мудрецы и поэты. Рассказ'»
13 апреля 1937 года ушел из жизни Илья Арнольдович Ильф,
урожденный Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг.
Свой псевдоним он составил из первых трех букв имени и первой буквы фамилии, но, возможно, это была и еврейская аббревиатура. И этот псевдоним естественно влился в имя писателя «Ильфыпетров». «Иля», как его называл Петров, был третьим сыном Миндль Ароновны и Арье Беньяминовича Файнзильберга — бухгалтера в отделении Сибирского банка на Дерибасовской. Сам будущий писатель после окончания «школы ремесленных учеников», дававшей звание подмастерья, перед Первой мировой успел поработать в чертёжном бюро, на телефонной станции, на авиационном заводе и на фабрике ручных гранат, а после революции еще и бухгалтером, как папа Арье. Неясно, однако, где этот юноша набрался европейского духа, которым в начале двадцатых он поразил редакцию железнодорожной газеты «Гудок», где тогда работали Булгаков, Катаев, Олеша, Петров, Паустовский… Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Ильф'»
Случившиеся более ста пятидесяти лет назад дни прихода в этот мир Бунина и Куприна разошлись примерно на полтора месяца. Они оба издавались в горьковском реалистическом «Знании» и в 1909 году разделили Пушкинскую премию. Куприн отреагировал довольно фамильярно: «Я на тебя не сержусь за то, что ты свистнул у меня полтысячи». Бунин же более корректно: радуюсь, что судьба связала моё имя с твоим. Тем не менее, однажды он назвал Куприна дворянином по матушке
(она действительно происходила из рода татарских князей Кулунчаковых), а Куприн весьма критически отозвался об изобразительной манере Бунина: «Ненавижу, как ты пишешь, у меня от твоей изобразительности в глазах рябит». Хотя признавал его отличный язык.
Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. «Судьба связала моё имя с твоим». Бунин и Куприн'»
В десятом классе я просто фанател от ремарковских «Трех товарищей» – без малого в осьмнадцать лет страшно хочется ощущать себя трагической и разочарованной личностью: ведь так приятно слушать вьюгу, сидя в тепле. Никакой идеологии, одна только верность простейшим земным ценностям, которые не обманут, – друг, любимая, кружка рома. А на политические митинги романтический одиночка взирает как на заведомый обман и самообман, подчеркнуто не различая красного и коричневого.
«Со сцены лились потоки слов, и, странно, при всем разнообразии лиц на них было одинаковое отсутствующее выражение, сонливые взгляды, устремленные в туманную даль, где маячила фата-моргана; в этих взглядах была пустота и вместе с тем ожидание какого-то великого свершения. В этом ожидании растворялось все: критика, сомнения, противоречия, наболевшие вопросы, будни, современность, реальность». А в нескольких кварталах другое политическое собрание: «Другие знамена, другая униформа, другой зал, но в остальном все было одинаково. На лицах то же выражение неопределенной надежды, веры и пустоты». Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Романтик выбирает трудное'»
Размышления о романе Джона Стейнбека «Гроздья гнева»
Столетие со дня Октябрьской революции пролетело хотя и быстрее прочих, но мы оглянуться на нее успели не раз, не два и не тысячу, накопив не так уж мало высококультурных объяснений ее грандиозности и свирепости. А поскольку каждый человек черпает объясняющие модели из собственной сферы деятельности, подобно тому, как в рассказе Марка Твена «Часы» бывший сапожник желает поменять часам подметки, а бывший кочегар – продуть им клапаны, то культурные люди ищут объяснений в культурных традициях России (культурный детерминизм вообще выходит в авторитетные ветви социального расизма). Причины столь жестокого раскола общества ищут и в петровских реформах, разделивших общество на русскую Европу и русскую Азию, и в крепостном праве, разделившем общество на рабов и господ, и в отсутствии демократических традиций, порождающих привычку искать компромиссные решения, и во влиянии культурно чуждых инородцев, не желающих и не способных понять в сей миг кровавый, на что они поднимают руку… Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Голод голодных и сытость сытых'»
Я бы сказал, что «Оскар Уайльд» Александра Ливерганта (М., 2014) написан с истинно британским юмором, если бы знал, что это такое. Однако тонкая ирония, которой проникнута книга, уместна не только в жизнеописании знаменитого позера и парадоксалиста («Уайльда, оговоримся, больше цитируют, чем читают»), но и в блиц-портретах его папеньки с маменькой: Осе было в кого уродиться. «Низкорослый, неопрятный, необычайно энергичный и знаменитый дублинский хирург. Его хобби — археология, этнография и слабый пол. Его супруга — пышнотелая, молодящаяся, велеречивая, литературно одаренная светская львица; выше мужа на голову — в прямом, а в чем-то и в переносном смысле этого слова. Пишет стихи, переводит; неравнодушна к политике и сильному полу, однако семейным ценностям принципиально верна. И их младший отпрыск: крупный — в мать, рыхлого телосложения, миловидный, начитанный, обласканный маменькин сынок. На голове — это в десять-то лет — цилиндр, как у взрослого, из-под цилиндра выбиваются светлые локоны». Читать дальше 'Александр Мелихов. Оскар Предтеча.'»
В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля нет слова «романтик» — вам удастся отыскать лишь слова «романтизм» и «романтический» — причем в значениях, характеризующих только «изящные сочинения»: «вольные, свободные, не стесненные условными правилами» (противоположные значения отмечены тоже чисто литературные: «классицизм», «классический»). «Толковый словарь» Д.А.Ушакова (1939 г.) придает романтизму уже более широкое значение — это еще и «умонастроение, характеризующееся преобладанием мечтательной созерцательности и чувства над рассудком, идеализацией действительности». А «Словарь иностранных слов» 1980 года указывает еще один оттенок: романтика — это «героика, подъем, пафос борьбы и свершений». Читать дальше 'Александр Мелихов. ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСТВА'»
Поскольку при советской власти Ницше считался идеологом фашизма, то для нас, фрондирующей интеллигентной молодежи, это было гарантией того, что с фашизмом он не мог иметь ничего общего. Наверно, какой-то культ Сверхчеловека он действительно проповедовал, так мне и самому гораздо больше по душе был бы культ Толстого, Бетховена и Ньютона, чем культ простого честного труженика, да пошлет ему Аллах побольше благ.
Читать дальше 'Александр Мелихов. ФРИДРИХ НИЦШЕ: ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ И СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ'»
В «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля нет слова «романтик» — вам удастся отыскать лишь слова «романтизм» и «романтический» — причем в значениях, характеризующих только «изящные сочинения»: «вольные, свободные, не стесненные условными правилами» (противоположные значения отмечены тоже чисто литературные: «классицизм», «классический»). «Толковый словарь» Д.А.Ушакова (1939 г.) придает романтизму уже более широ¬кое значение — это еще и «умонастроение, характеризующееся преобладанием меч¬тательной созерцательности и чувства над рассудком, идеализацией действительно¬сти». А «Словарь иностранных слов» 1980 года указывает еще один оттенок: роман¬тика — это «героика, подъем, пафос борьбы и свершений».
Так что же все-таки — мечтательность или героика? Какой должна быть общая формула романтизма, чтобы под нее подходили столь разные явления, чтобы ока¬зались романтиками и нежный, «сладостный» Василий Андреевич Жуковский, и су¬ровый, «гражданственный» Кондратий Рылеев?
О романтизме написаны целые библиотеки, из коих складывается впечатление, что романтизм — явление настолько сложное и многостороннее, настолько меняющееся от эпохи к эпохе, от страны к стране, от художника к художнику, что, подчер¬кивая различные его особенности, можно приходить к выводам самым противоположным. Но есть же у него какой-то общий источник? Мне кажется, общая формула романтизма точнее всего может быть выражена словами «Служение прекрасной грезе». Но тогда романтик непременно должен быть оптимистом, взирающим на жизнь сквозь розовые очки, ибо какая чарующая мечта способна выстоять перед напором реальности с ее ужасами и хаосом? Лермонтова, однако, розовым оптимистом назвать уж никак нельзя. Скорее всего, он охотно присоединился бы к мнению своего кумира Байрона, полагавшего, что меланхолия — всего лишь оптический прибор, позволяющий видеть истину.
Но ведь пессимист непременно должен сделаться циником, отказаться от всех высоких идеалов, понимая их неосуществимость? Почему же этого не произошло с Лермонтовым? Как ему удалось соединить пессимизм и героизм? Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Человечность сверхчеловечества'»
Салтыков-Щедрин когда-то выделял в Петербурге три расходящиеся зоны, различающиеся терпимостью к сквернословию. В первой, в центральной, сквернословие запрещено полностью; во второй оно дозволяется не по произволу сквернословящего, но по заслугам сквернословимого; в третьей же, истинно народной, сквернословие дозволяется безо всяких ограничений. И было бы странно, если бы с развитием демократии третья зона не расширялась, поглощая сначала вторую, а потом и первую, аристократическую. Именно так: исчезновение аристократического и религиозного фильтра (а табуирование известных органов вместе с их общеизвестными функциями носит несомненно религиозный характер, рациональных причин для их изгнания в третью зону не существует), неизбежно ведет к поглощению первой зоны сначала второй, а затем и третьей. Читать дальше 'Александр Мелихов. Царевна-лягушка '»
Бобры строили плотину. На гранитном углу Мойки и Адмиралтейского канала. Под боком и днищем у ревущих катеров и рокочущих речных трамваев – взгляните налево, взгляните направо, не смотрите вверх, не смотрите вниз.
Бобры стоили плотину у подножия краснокирпичной твердыни Новой Голландии, чья военно-морская сердцевина была выедена исполинским дуплом, дабы освободить место культурно-коммерческому центру: дворец фестивалей на 2050 мест; защищённый воздушной подушкой от непогоды амфитеатр на 3500 мест; камерный зал на 400 мест в круглом здании морской тюрьмы; торгово-досуговые площади — 37 000 кв. м; три гостиницы категорий «4 звезды» и «5 звезд» — 56 000 кв. м; офисы — 10 000 кв. м; двухуровневая подземная стоянка — 50 000 кв. м; апартаменты — 8700 кв. м. Всего предполагается реконструировать и построить примерно 180 000 кв. м. Ориентировочная стоимость работ 378 миллионов долларов. Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Бессмертная Валька. Повесть. Из книги «Бессмертная Валька»'»
“В чем-то бестолковая, а в чем-то прекрасная судьба русской женщины – “Бессмертной Вальки” – вырастает до трогательного и мощного символа, а “Подручный Орфея” прямо начинается с фантасмагории: несчастному супругу предлагает помощь такой же одинокий и несчастный Орфей. Однако увлекательный фантастический сюжет дает автору возможность изобразить почти эпическую картину сегодняшней России, которой так не хватает современной литературе. Александр Мелихов весьма впечатляюще показывает, в какой потрясающе интересной стране мы живем”.
Валерий Попов
“”Валька” мне очень понравилась. Написано здорово, и местами очень смешно, и вообще: этот женский тип с этими васильковыми глазами и милосердной заботой о том свете… я не помню в литературе такого. Это – новость”.
Дина Рубина
“Мелихов поставил над собой один из самых жестоких экспериментов в современной русской литературе: пока большинство современников довольствовались бытовизмом, достаточно поверхностным социальным анализом или демонстрацией собственной эрудиции, он замахнулся на чрезвычайно серьезные проблемы и поставил себе великие образцы”.
Дмитрий Быков
Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Бессмертная Валька. Повесть'»
Видно, я все-таки не до конца восстал из пепла. «Ты прямо почернел, готовый мертвец», – вынесла мне испуганный диагноз Диана-заступница и наконец-то смирилась с моими противотревожными колесами, как именовал душеспасительные таблетки отлетевший от нас Ангел, и, кажется, начала понимать разницу между страхом – страхом перед реальной угрозой – и тревогой – незнамо из-за чего. А то заявляла сердито: «Я нормальный человек!». Трусливый. Но не страшащийся того, чего нет. А меня гложет именно то, чего нет, а того, что есть, я совершенно не боюсь – самое страшное, что могло случиться, уже случилось. Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Завещание осла. Повесть'»
Я не помню времени, когда бы я не знал Пушкина: он был всегда — как солнце, как ветер, как куры и собаки в увлекательнейшем пыльном переулке. Я всегда знал, что у Лукоморья дуб зеленый, а на неведомых дорожках следы невиданных зверей, — но мир леших и русалок казался ничуть не более странным, чем заросли картошки в огороде, где можно было провести целую вечность, следя за неведомыми дорожками жуков и лягушек. Пушкин — это было, прежде всего, ужасно интересно: поп — толоконный лоб, князь Гвидон, вылупившийся из бочки, исполинская голова, которая что было мочи навстречу князю стала дуть: «ду-уть» — «у-у» — зву-уки бу-ури — губы сами собой складываются для дутья. И я, разумеется, не обращал внимания на всякие пустяки, за которые Пушкина упрекали дельные современники: поступки персонажей как-то слабовато мотивированы. Ну и что — в жизни, которая меня окружала, я тоже не искал особой целесообразности. Главное — интересно. И страшно весело. Вернее, то страшно, то весело: ветер весело шумит, судно весело бежит…
Читать дальше 'Александр Мелихов. «Дай нам руку в непогоду…»'»
Действующие лица
Рассказчик
Дядя Изя
Тетя Рая
Дима, он же Дмитрий Сергеевич, водитель
Марианна Зигмундовна Пугачева, директор медицинского
центра «Освобождение»
Пациент центра, выступающий под псевдонимом Мягков
Доктор
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Рассказчик неспешно прогуливается вдоль большого экрана, по которому проходят всевозможные картины (лучше кинохроника, но не обязательно), иллюстрирующие то, о чем он рассказывает, и лучиком светящейся указки подчеркивает наиболее выразительные места. Картины и места выбирает режиссер; далее их содержание указывается в скобках курсивом.
Можно также сделать фоном пантомиму, что придаст спектаклю черты гротеска.
По разным сторонам сцены стоят две темные фигуры — Дядя Изя и Тетя Рая. Когда в соответствии с действием им приходит время заговорить, их освещает вспыхнувший прожектор, и они оживают, а когда приходит время умолкнуть, прожектор гаснет, и они снова замирают неясными силуэтами.
Читать дальше 'Александр МЕЛИХОВ. Новорусские помещики. Драма'»
Я не помню времени, когда бы я не знал Пушкина: он был всегда — как солнце, как ветер, как куры и собаки в увлекательнейшем пыльном переулке. Я всегда знал, что у Лукоморья дуб зеленый, а на неведомых дорожках следы невиданных зверей, — но мир леших и русалок казался ничуть не более странным, чем заросли картошки в огороде, где можно было провести целую вечность, следя за неведомыми дорожками жуков и лягушек. Пушкин — это было, прежде всего, ужасно интересно: поп — толоконный лоб, князь Гвидон, вылупившийся из бочки, исполинская голова, которая что было мочи навстречу князю стала дуть: «ду-уть» — «у-у» — зву-уки бу-ури — губы сами собой складываются для дутья. И я, разумеется, не обращал внимания на всякие пустяки, за которые Пушкина упрекали дельные современники: поступки персонажей как-то слабовато мотивированы. Ну и что — в жизни, которая меня окружала, я тоже не искал особой целесообразности. Главное — интересно. И страшно весело. Вернее, то страшно, то весело: ветер весело шумит, судно весело бежит…
Читать дальше 'Александр Мелихов. “Дай нам руку в непогоду”'»
…это порок русского духа: мы слабеем, когда мы не в сплочённых (и командуемых) массах.
А. Солженицын. «Угодило зернышко»
После триумфального явления народу солженицынского шедевра «Один день Ивана Денисовича» его автор почти сразу же скрылся за политическими тучами. Из которых время от времени доносился сначала гром и лишь затем молния — сначала появлялась разгромная статья и лишь с большим опозданием, на папиросной бумаге, на одну ночь, а то и на полчаса кто-то из друзей подбрасывал едва различимый текст, породивший эти громы. Сейчас уже и не припомнить, что в них было, в памяти осталось лишь собственное ощущение: так их, режь правду-матку!
Однако Солженицын и после высылки продолжал резать правду-матку и либеральному Западу, и либеральным западникам, и понемногу из-за туч начали доноситься голоса, объявляющие Солженицына и националистом, и монархистом, и будущим аятоллой, но все как-то нечетко, все клочками. Только «Красное колесо» прикатилось к нам в полном объеме в перестроечную пору, когда появилась возможность различать и художественные свойства: историческая составляющая необыкновенно интересна, лирическая из рук вон плоха.
Читать дальше 'Александр Мелихов. Пророк, спустившийся на землю. Солженицын-политик'»
…это порок русского духа: мы слабеем, когда мы не в сплочённых (и командуемых) массах.
А. Солженицын. «Угодило зернышко»
После триумфального явления народу солженицынского шедевра «Один день Ивана Денисовича» его автор почти сразу же скрылся за политическими тучами. Из которых время от времени доносился сначала гром и лишь затем молния — сначала появлялась разгромная статья и лишь с большим опозданием, на папиросной бумаге, на одну ночь, а то и на полчаса кто-то из друзей подбрасывал едва различимый текст, породивший эти громы. Сейчас уже и не припомнить, что в них было, в памяти осталось лишь собственное ощущение: так их, режь правду-матку!
Однако Солженицын и после высылки продолжал резать правду-матку и либеральному Западу, и либеральным западникам, и понемногу из-за туч начали доноситься голоса, объявляющие Солженицына и националистом, и монархистом, и будущим аятоллой, но все как-то нечетко, все клочками. Только «Красное колесо» прикатилось к нам в полном объеме в перестроечную пору, когда появилась возможность различать и художественные свойства: историческая составляющая необыкновенно интересна, лирическая из рук вон плоха.
Впрочем, историософская идея, явившаяся среди демократического пиршества, от этого не становилась менее сенсационной: Россию убила демократия, «большевицкая» диктатура сумела овладеть только трупом.
Читать дальше 'Александр Мелихов. Пророк, спустившийся на землю. Солженицын-политик'»
Посвящается Елене Матусовской
Грудой дел, суматохой явлений день отошел, постепенно стемнев. Двое в комнате, я и Лена — фотографией на белой стене. Маяковский не мог отойти ко сну, не побеседовав с Лениным, а я беседую с тобой.
На то фото, где ты улыбаешься «с лукавинкой», мне смотреть слишком больно, я выбрал фотографию, где твои четко очерченные крупные губы едва заметно улыбаются самыми краешками (хотя, возможно, у них просто такой рисунок), но глаза смотрят серьезно и пытливо сквозь большие роговые очки, в которых ты похожа на ученую кочевницу, может быть, даже индианку. А почему бы и нет? Ведь это ты мне открыла Америку. Не ту Америку, которая локомотив цивилизации, рассадник пошлости, заповедник творчества, эксплуататор чужих талантов, кормилец нобелеатов, международный жандарм, оплот свободы, светлое будущее всего человечества, грязная клоака, вершина мира, болото бесправия, светоч законности, царство тружеников, пиршество паразитов и все прочее, во что ее превращает страх перед ней и преклонение перед нею. А то глубочайшее захолустье, где слова «бережливый» и «почтенный» произносились с бОльшим пиететом, чем имя Господне. И если кто-то наживал состояние не вполне респектабельными средствами, то люди мудро опускали взор перед величием творца, неисповедимым образом сделавшего неправедность орудием каких-то своих тайных целей. Ибо они твердо знали, что живут в лучшем из миров и что все предыдущая история человечества была лишь подготовительной стадией к их совершенству.
Читать дальше 'Александр Мелихов. Письмо американистке. Из цикла «Роман, который пишет история»'»
RSS
Comments (0) 
