RSS RSS

МИХАИЛ БЛЕХМАН ● КОПЬЁ

Пролог

Теперь есть о чём вспомнить, и, главное — надеюсь, что главное, — ведь не только мне.

Правда?

Первая часть

Ветер резко, яростно огрызался, грозно размахивал руками, рвал рубаху на груди, свистом сзывал листья на последний танец, срывал с деревьев несогласных откликаться на постылый, ранящий свист.

И всё же…

И всё же я отправился в это путешествие, потому что до меня тут, по правде говоря, никого ведь не было. Вот только нужно постараться не думать об этом, иначе ни о чём другом задуматься не удастся. Пусть лучше когда-нибудь потом, без подсказки, догадаются — хоть кто-то же догадается! — что я здесь побывал самым первым.

Я иду, чтобы после меня — пришли. Впрочем, непервому ничуть не легче, даже, скорее всего, сложнее.

Хотя кто знает — быть вторым мне ещё не удавалось…

Я отправился в путь — потому ещё — или это главное? — что опостылел перекрахмаленный воротник, стоячий, как болотная вода. И потому, что иначе ветер наведёт страху, размахивая руками, огромными и мощными, словно мельничные жернова.

Говорят, у нас тут тепло, даже, оказывается, жарко. А ведь иногда от солнца — не мурашки даже, а мороз по коже. И с этого нашего хвалёного неба, не сдерживаясь, не сдержав давным-давно данного мне слова, потерянными знаками препинания срываются градины, заменяющие всем в округе рождественские снежки, которым — откуда здесь взяться?

художник Михаил Юдовский Наше якобы безоблачно беззаботное небо может вдруг рассвирепеть и наброситься — злобно, по-кошачьи, по-крапивьи, ошпаривая и, оскалившись, искалывая своими неизбежными, бесконечными лучами-колючками. Вон оно — вызывающе уставилось на нас: не позволяет, чтобы на него смотрели, и, осклабившись, сжигает на послушной земле красные и жёлтые цветочные полосы.

С нашим огрубевшим солнцем шутки плохи, — но без шуток было бы и вовсе худо, без них, как без зонтика, не обойтись. Только ветру их из рук не вырвать, они, если и вырываются, то совершенно невзначай.

Тут важно не стараться. И не перестараться — тем более.

Ну что ж, пришло время — я решился отправиться в этот путь. Те, кто захочет последовать за мною, скажут, что мне было легко, потому что я был не один.

Любопытно: как это — быть не одному?

Придумаю, что сказать им — и они, все как один, — поверят.

Ну что, поверили?

Я слышал, кто-то сказал, будто вера проистекает из безысходности. Я найду разбросанные знаки препинания, соединю ими слова и этими словами скажу всем заблуждающимся: наоборот, из безысходности проистекает неверие.

Или неверие — из безысходности. В подобных случаях следствию ничего не стоит поменяться местами с причиной.

А с другой стороны, существует ли между ними разница? Просто кто-то походя назвал следствие — следствием, а причину — причиной.

Просто назвал.

А вы поверили.

Вторая часть

Дождь, расхлеставшись небесным горлом, превратил тропинку в ручей — рассвирепевший, обезумевший от нежданного — негаданного сходства с рекой. И река эта, которой то ли решила, то ли решилась уподобиться моя тропинка, напыжившись и набычившись от собственного непогрешимого могущества, рвётся неизвестно куда и сбрасывает меня — согласен, нас, — со своей скользкой, ненадёжной поверхности.

Потом наступит, подкатит, подкрадётся бездушная духота. Солнце подобреет перед временным уходом, снова возьмётся за дело, снова возьмёт своё, и красно-жёлтые полосы заполнят душу, переполнят раскинувшиеся, раскинутые неизвестным — неизвестным ли? — художником поля.

Я шёл — хорошо, мы шли, раз уж все вокруг поверят в то, что я был не один, и наша бесконечная — я уж постараюсь — наша бесконечная беседа текла, как вон та настоящая, исконная река, о которой когда-нибудь прозаично срифмуется, что она вроде бы шумит и бежит. Вот что значит неверие, принятое за уверенность. Если бы она шумела, то разве смогла бы прислушиваться к нам, шёпотом повторяя каждое наше слово, уже произнесённое и ещё задуманное? А если бежала бы, то и вовсе — на бегу — ничего не смогла бы расслышать. И что бы ей тогда оставалось? Куда ей податься — без нас?

На холмах — высоченные белые бочонки в чёрных треугольных колпаках, вращающие скрещенными, словно руки на груди надсмотрщика, нешуточно плоскими решетчатыми махинами. Если присмотреться к ним — присмотритесь, пожалуйста, раз уж я не один! — если присмотреться, покажется, что вот-вот они взмахнут этими своими руками, взовьются, понесутся над нашими головами, на которых ветер спутывает волосы, словно планы и мысли, пронесутся над полосатыми красно-желтыми подножиями и перенесутся куда-то, откуда, боюсь, нет возврата.

Карточные домики жилищ нависли над обрывом. Или — нахмуренными бровями такого же, как я, путника, глядящего вдаль, не в силах разглядеть то, чего так безнадёжно хочется. Эти белые глазастые домики с беззаботно рыжими крышами-веснушками ватагой, чтобы не отстать друг от друга, когда-то поднялись в гору, и скользкая тропинка им была нипочём. Потом остановились перевести дух, да так и не набрались храбрости спуститься обратно. Или не нашлось среди них смельчака.

А может, им просто не захотелось: насилу поднявшись, не каждому ведь захочется просто взять да спуститься.

Смысл есть у подъёма — откуда ему взяться у спуска?

Третья часть

Научиться бы не подгонять время! Научиться бы — вот жаль только, учиться не хватает времени…

Солнце на время оставило меня в покое. Мне не спалось — или думалось во сне. Над головой расстелилась обуглившаяся после дневного пожара ткань с крохотными белыми дырочками, формой похожими на знаки препинания, а цветом — на их отсутствие.

Можно продолжать посвящать этому чёрному полотнищу бесконечное, как она само, множество восторженных признаний — в надежде, что чёрный цвет уступит место красному и жёлтому, — как будто иначе этого не произойдёт по воле того же, вроде бы неизвестного, художника….

Впрочем, возможно, без этих самых признаний и просьб ткань у меня над головой так и останется обугленно чёрной?

Что если попробовать не просить об этом? Не просить — ежевечерне, не благодарить — ежеутренне?

Нет-нет, а вдруг у меня получится? Вдруг красное и жёлтое приходят — лишь благодаря этим моим просьбам? И благодарностям… Нашим — мы же договорились, что я не один.

Придут — а ветер, назло им и мне, будет злобно и надменно размахивать своими жерновоподобными ручищами…

Рычащий, рявкающий, рассерженный на весь мир ветер, разбойник с большой дороги. Как не возненавидеть его?

Нельзя. Ненависть — привилегия разбойников.

Смогу ли я победить зло?

Не всё, хотя бы — это?..

Четвёртая часть

Нужно попробовать — пусть для того, чтобы узнать, смог ли.

Иначе — красные и жёлтые полосы никогда не появятся из-под разлившегося над ними чёрного — не цвета даже, и не света тем более, а -бессмыслия, что ли. Банального, чёрного.

Иначе — распустившиеся, отбившиеся от рук деревья будут шелестеть мне вслед свои насмешки, не проклятия даже, прежде чем молотки и совсем другие руки — не ручища — усмирят их и превратят в стулья, коромысла, бочки. Банальные, бесцветные.

Во что ещё? В скамьи, вёсла, галеры… Банально не заслужившие цвета.

Я уничтожу зло — что проку пытаться наказать его?

Победить зло дано лишь тому, кто решился отправиться в путь. На это нелегко решиться.

Решился признать зло — злом. Решиться на это — неизмеримо труднее.

Я верю, уверен, знаю — мне это удастся. Мне — и никому больше, хотя отовсюду твердят, что в путь я будто бы отправился не один. А разве возможно быть не одному?

Вот только бы не занять место побеждённого… Добро, уничтожившее зло, разве это не зло?

Ну хорошо, а не уничтожившее? Разве это — добро?

Я подходил — и чем ближе к цели, тем дальше оставалась неуверенность… Или это была не цель? Возможно — средство?

Не буду обманывать ни себя, ни тех бесчисленно многих, кому, как и мне, придётся спросить у себя: что здесь причина? что — следствие?

Я выбрал причину. Я назвал зло злом, причину — причиной, хотя многим, всё тем же бесчисленно многим, она покажется следствием. И они рассмеются надо мной, обвиняя во всех ужасных, бесчисленных, как они сами, грехах, а уж главное — они обвинят меня во лжи. В банальной, заурядной., бесцветной. Да пусть и незаурядной — всё равно — во лжи ведь.

Но, если перефразировать не самых дальних соседей, навязываемая банальная правда гораздо лживее сделанной без принуждения ошибки. Почему же верить заставляют — не просят, не предлагают, а именно заставляют — именно в банальность? В чёрную, бесцветную, не заслужившую цвета.

Не потому ли, что опасаются, как бы её не приняли за то, чем она по сути является?

Эпилог

Я решился, и значит — меня не остановить. Многие уже пробовали, многие ещё пробуют — и что же?

Нужные слова сами просились ко мне в руки, но правая рука была занята, и я повторял все приходящие ко мне слова — про себя и вслух — только бы не забыть. И они благодарно не забывались. Я крепко-накрепко связывал их друг с дружкой знаками препинания, и они запоминались мне — ещё и ещё лучше.

Солнце, словно пытаясь остановить, меня, сжигало дотла нашу округу. Торопясь, хватая пересохшими губами никому, кроме меня, невидимые, связывающие слова в единое целое запятые, чёрточки и точки, уступая жажде, с которой единственно не было сил бороться — жажде победы над злом, хотя бы над этим, — я — или это был ветер? — сорвал с шеи мой аккуратно скомканный воротник, мучивший, словно недописанные, где-то ждущие меня листы бумаги, и ринулся в последний для этого зла бой.

Обозлённый моей храбростью, ветер схватил меня огромным жирным жёрновом, поднял и швырнул на жёлтые и красные полосы, выложенные давно раскрывшимися, словно подставленные руки, полевыми цветами.

Всё, что ему оставалось — отшвырнуть меня, вышвырнуть, зашвырнуть куда-нибудь, откуда, как он надеялся, я не смогу или не захочу помешать ему творить его банальное зло.

Победить — было выше его сил.

Как мне — победить его…

художник Михаил Юдовский Время решило не спешить и, устало дыша в такт моему дыханию, никем не подгоняемое, уселось рядом со мной на благодарную красно-жёлтую луговую траву. И мы вместе с ним, не сговариваясь, — да нет, конечно же, сговорившись, — посмотрели туда, где не переставал грозно размахивать кулаками после драки кто-то, умело притворившийся безобидной ветряной мельницей.

Мои спутники, уставшие от вынужденной битвы, с трудом взгромоздились — один на коня, другой — на ослика, и мы снова отправились в путь.

А с горы из-под насупленных бровей смотрели неустающие — ну, может быть немного уставшие, — глаза, не в силах разглядеть то, чего так безнадёжно хочется.

                                                                                                     Монреаль

                                                                                               Сентябрь 2009 г.

avatar

Об Авторе: Михаил Блехман

Родился в 1951 г. в Харькове. Лингвист, переводчик. Закончил Харьковский государственный университет по специальности "Компьютерная лингвистика". Защитил кандидатскую диссертацию в Ленинградском государственном университете. Литературой занимаюсь с 15 лет: начал, как все, со стихов о неразделённой любви, а также - наверно, не как все - с критических статей и пародий на Пушкина и Маяковского. С тех пор постоянно пишу: рассказы, пьесы, эссе. Работаю всю жизнь лингвистом. 13 лет проработал в институте ВНИИТэлектромаш в Харькове, потом, в разгар Перестройки, занялся частным бизнесом - сначала с партнёрами, а в 1993 г. основал собственную фирму - "Лингвистика 93". Преподавал в харьковских университетах. В 1998 г. вместе с семьёй переехал в Канаду, в Монреаль, и создал корпорацию Lingvistica '98 Inc. Моя фирма разрабатывает компьютерные лингвистические системы - программы перевода, словари, системы обучения языкам. Наши заказчики - во всём мире: в Северной Америке, Европе, Азии, Австралии и даже в Африке. Научных публикаций у меня больше 100, на 3-х языках - русском, украинском, английском. Не знаю, какой я "писатель" и писатель ли вообще - судить об этом, разумеется, не мне, но вот переводчик - кажется, да: я перевёл "Алису в Стране Чудес" на русский язык, и детям - чем я безумно горжусь - нравится! Редактирую Интернет-альманах "Порт-Фолио". Печатаюсь в "толстых" и "тонких" журналах в России и за её пределами: "Зарубежные записки", "День и ночь", "Невский альманах", "Интерпоэзия", "Полдень. 21 век", "Крещатик", «Эдита» и др.

Оставьте комментарий