Владимир Кац жил в мире сухих формул, структурного анализа, абстракций, отвлечённых от физических свойств предметов. «Жар холодных числ» он как ребёнок, родившийся в семье математиков, полюбил с детства. Затем уверенно прошёл четыре сложнейших отборочных конкурса специальной физико-математической школы и оказался в классе, где были собраны самые «головастые». По окончанию покорил экзаменаторов, поступив в МГУ им. М. В. Ломоносова, и снискал уважение практиков, служа этой отрасли знаний как доктор физико-математических наук.

Бесспорно, наука – тоже творчество, но совсем не литературного свойства. Тем не менее интеллектуальные способности В. Каца позволяли ему сочетать в себе знаковость символических величин с конкретной эмоциональностью стиха. Может, потому что математика создаёт модели реального мира? По выражению журналиста и культуролога Евгения Голубовского, Кац «думает стихами». Смотрите, как естественно звучит стихотворение, открывающее третий по счёту сборник Владимира Израилевича «Разночтения»:

Неначатых поэм наброски
И неоконченных стихов ─
В бесплодных поисках неброских,
Но беспощадно точных слов.
По неуменью или лени
Я не сумел их дописать.
Но рваным ритмом впечатлений
Заполнена моя тетрадь.
И вот теперь под грудой писем
В последнем ящике стола
Сухим огнём осенних листьев
Меня страница обожгла.
Времён ушедших отголоски
Сорвали с памяти покров…
Неначатых поэм наброски
И неоконченных стихов.

Названием «Разночтение» автор словно сразу упреждает, что книга может быть прочитана неоднозначно. Он и не ставил себе задачу завоевывать признание многих, иронично воспринимал тех, кто «тужатся, пыжатся, лезут из кожи» ради литературных лавров. Наоборот, стремился к анализу стихов как способу их понимания. Так, однажды он, забыв о покупках на базаре, около часа доказывал другому «городскому сумасшедшему», что перевод «Витязя в тигровой шкуре» Николая Заболоцкого лучше, чем у Бальмонта. Эта углублённость в сущностные принципы литературы спасала его от творческой зависти, от обид на едкие пародии, которые он даже любил, если были умны. Избавляла от ревности к комплиментарным отзывам, осыпавшим путь других поэтов. Он был свободен от пресловутого авторского самолюбия, обычно проистекающего от завышенной претенциозности и желания выскочить в число популярных писателей.
В. Кац мало известен ещё и потому, что не посещал литклубы, хотя откликался на приглашения в студию «Откровение». Не выступал на поэтических вечерах, не стремился к престижным публикациям. Несколько раз соглашался с предложениями, чтобы его стихи были напечатаны в журнале «Южное сияние», в альманахе «Дерибасовская угол Ришельевской». В. Кац так же не беспокоился о сохранении своего творческого наследия. Что осталось в Фейсбуке, то и сохранено для широкого круга читателей.
Поэтому фактически цельный корпус его творчества уместился в три сборника, да и то составленных и переданных в издательство его женой Галиной. Так мы имеем возможность листать первый сборник ─ «Путешествие» (2001 г.), второй ─ «Культурный слой. Восьмистишия». (2002 г.) Они вроде были написаны по шуточному поводу, чтобы дополнить жанровый ряд таких поэтов, как Осип Мандельштам и одесский поэт Юрий Михайлик, создавших циклы подобных октав. Зрелость их у В. Каца подкреплена опытом жизни, переплавленном в стихи, и пониманием, что душевное состояние можно чётко обозначить, но передать полностью невозможно:

Ну какой тебе толк от моих
Десять раз перечёркнутых строчек?
Так неточен прошедшего миг
В отражении слов-оболочек.

Ни волнения терпкую дрожь,
Ни обиды тупую усталость
Невозможно, поверь, ни на грош
Передать, хоть на самую малость.

Третий сборник «Разночтения» вышел в 2016 году. По мнению искусствоведов и книголюбов, Кац как автор «от первой книги до третьей вырос в мастера». Чувствуя это, он, предлагая девять разделов в виде «девяти чтений», признаёт право читателя на собственное мнение, но напоминает, что под это мнение и невзыскательные вкусы подстраиваться не намерен.

Обманчиво впечатление, что стихи Каца написаны как бы мимолётным пером. Действительно, чем-то по характеру напоминающие хайку, они выглядят как импрессионистская фиксация сиюминутного впечатления. И тогда главной наполняющей средой, питающей эффект стихотворения, становится интонация:

День прошёл порожняком:
Ни стихов, ни денег.
Пробежался босиком
По своей же тени.
Незатейливый наряд
На себя набросив…
Моросит три дня подряд.
Наступила осень

Но какими бы непосредственными ни выглядели стихи, Кац не снижал требовательности к их художественной стороне и содержательности. Поскольку он опирался в этом на личные критерии, стихи приобретали форму весьма обострённого внутреннего диалога. А взвешенность высказывания приводила к тому, что алгебра точных поэтических формулировок поверялась художественной гармонией:

Рисунок ритмически выверен точно.
До крохотной точен детали.
И каждая буква, и каждая строчка
Как будто ковались из стали.

Слова все на месте и пригнаны плотно,
Стихи хороши. Но покуда
Ты их не наполнишь дыханьем полёта,
Не жди ощущения чуда.

…Поэзия тихая, но без робости, скромная, но без простодушия. Какого масштаба творчество Каца?
Школьный друг Владимира считал, что по «габаритам» нет возможности отнести его к гениям пера. Нет той ошеломляющей неожиданности, нарушения закона, которое уводит за грань нормального. Но у него «в стихах присутствовали два параметра, безоговорочно присущие поэзии: это их свежесть и неповторимость, рождённая творческой индивидуальностью автора, и – музыка стиха, звучащая независимо от размера и темы. Это звукопись, рожденная внутренней интонацией, настроением, пропитывающим и питающим стихотворную ткань». И, бесспорно, необъяснимая рациональными способами, но ощущаемая в стихах лирическая основа:

Зачерпни журавлём из колодца
Ледяной пустотелой воды.
Кто там знает, когда доведётся
Возвращаться нам в эти сады.
Кто там знает, какое ненастье
Предстоит нам на долгом пути…
А пока в полушаге от счастья
Ты в колодец ведро опусти.

Чаще всего стихи В. Каца живут в настоящем времени. Он не отключался от контекста действительности. Слова его, обращённые к простым радостям земли, порой более человечны, чем литературны. Он не оглушает читателя сногсшибательными метафорами, не растягивает строфы анжамбеманами, трудными для прочтения. Он скорее ─ кропотливый исследователь жизни, старатель в поиске её золотых крупиц. Эти качества он перенял у поэтов-«шестидесятников», с некоторыми из которых был знаком лично во время примыкания к московскому студенчеству, как раз пришедшегося на эти годы. Иных он относил к классикам при жизни, как, например, Беллу Ахмадулину, которой втайне пытался подражать. Обожал Марину Цветаеву. Её памяти посвящено стихотворение:

Протяни ладонь ─
Обожжёт огонь.
Обожжёт огонь
Болью прошлого.
Над рекой плывёт
Колокольный звон,
Будто чей-то стон.
Ах, как тошно мне!
Помню ночь, костёр.
Расписной шатёр.
Помню долгий взор
Друга милого.
И любовь была ─
Страстью добела,
И трава росла ─
Да всё минуло.

По словам друзей, сам Владимир не величал себя поэтом. Стихосложение было для него способом запечатлеть своё душевное состояние и так выразить отношение к реальности. Это происходило у него без притворства, без демонстративного вызова читателя на полемическую дуэль. Этим Владимир и располагает, на этом и основана убедительность его стихов. К ним не нужно привыкать, даже кредо его воспринимается сразу:

Не раскатывай губу,
Не загадывай желаний.
Просто дуй в свою трубу
На просторах мирозданья.

Прогрессивность его мышления выражалась в критическом отношении к государственности, при которой чиновники позволяют себе вмешиваться в дела литературы. Если так, то и литература, в свою очередь, имеет право позиционировать свои идеи перед официальными установками. Социальному порабощению он противопоставлял духовные ценности культуры:

Я вернулся домой после долгой зимы.
Сорок лет я бродил по разбитым дорогам
От степей Новороссии до Колымы
Шёл. От рабства души уходя понемногу.
И когда, наконец, возвратился домой,
Ощутил на губах привкус соли и ветра,
Я вдруг понял, что путь мой к свободе святой
Не приблизил меня ни на полмиллиметра.

Остальное в стихах

* * *
Наречённая моя
На семи наречьях.
Наречённая моя
На семи ветрах.
Почерневшая свеча.
Догоревший вечер.
А в распахнутых очах ─
Безотчётный страх.
Мы с тобою у черты.
Дальше ─ степь. Дорога.
Обожжённые кусты.
Горькая стерня.
Дальше только я и ты.
Только воля Бога.
Только чёрные кресты
На закате дня.

* * *
Не перекрёстке утренних дорог,
Где птичий свист не терпит возражений,
Где кружится, как одинокий волк,
Отбившийся от стаи лист осенний,
Пытался в книге жизни между строк
Я выяснить свое предназначенье.

* * *
Охоту к перемене мест,
Любовь к перестановке слов
Не отобьёшь в один присест,
Не наломав при этом дров.
Не выдаст Бог, свинья не съест –
И я потворствовать готов
Охоте к перемене мест,
Любви к перестановке слов.

* * *
И горький привкус этой музыки,
И наших душ разгорячённость,
Как будто связывали узами
Прощение и непрощённость.

Качался грушей гуттаперчевой,
Как надписью «Не стой под грузом»
Мой сон. И застывал доверчиво
Бильярдным шаром рядом с лузой.

* * *
Целый час мы были счастливы –
cолнце, горы, легкий снег,
неприлично непричастные
на земной взирали век.
Непривычно отстраненные,
мы от суеты сует,
как наивные влюбленные,
познавали белый свет.
А когда затихла музыка,
день ушел за горизонт,
жизнь обыденно–кургузая
предъявила свой резон:
список дел непритязательных,
долгий перечень долгов,
склоки, мелкое предательство,
ворохи ненужных слов.
Всюду муть. Желанной ясности
не найти ни там, ни тут…
Но зато мы были счастливы
целых шестьдесят минут.

* * *
Запах полыни и перечной мяты
На постоялом дворе.
Время текло, исчезая куда-то,
В том ледяном ноябре.
Двери скрипели, трещали поленья.
В демисезонном пальто
Ты вся продрогла. Увы, потепленья
Не обещал нам никто.
Пили горячий глинтвейн у камина.
Пар поднимался винтом.
Время летело чарующе мимо
И превращалось в ничто.
Только лишь к ночи в объятьях друг друга
Мы отогреться смогли.
А за окном выла белая вьюга,
Тлели в камине угли.

* * *
А стихи мои, словно короткий привал,
после долгого дня перехода.
Я не в силах идти. Я смертельно устал.
и хандрит беспричинно природа.
Отдохнуть пять минут, не снимая рюкзак,
лишь немного расслабив колени.
чтобы снова шагать, как последний дурак,
и наматывать нить впечатлений.

* * *
Идут дожди. И как всегда
в такую непогоду
приходит за бедой беда
все через пень-колоду.
И не укрыться, не сбежать,
не передвинуть стрелки.
Лишь остается зубы сжать
и перемыть тарелки.

* * *
А я чем старше становлюсь,
тем становлюсь сентиментальней,
и этот снимок моментальный
все чаще навевает грусть.
Все чаще сдавливает грудь
бессонный груз воспоминаний,
былых имен, былых названий, –
что ни забыться, ни вздохнуть.

* * *
Значит вновь пронесло?
Пуля–дура опять просвистела
мимо уха в туннеле
в сыром ДОСААФовском тире?
Значит, время пришло,
и пора приниматься за дело,
и писать акварели
в продрогшей осенней квартире.
Но не кончен еще
перелет гуттаперчивых птиц,
не просохли чернила
на перечне черни российской.
И в потертых блокнотах
опять не хватает страниц,
и тоска за щекой
притаилась засохшей ириской.

* * *
Дребезжит в стакане ложка.
За окошком – снег, поля.
Завела судьба-дорожка
В нелюдимые края.

Вдалеке над косогором
Воронье кружит, кружит.
Белый ворон…Чёрный ворон…
Вот и пролетела жизнь.