(Псевдоним: Алерия-Элиза Вейсс)

 

Том 1. Восход Вновь Возрождённого

Отрывок из 8 главы

Сон или воспоминание?

 

Около года назад…

[От лица Нестора]

Сначала это даже не называлось сектой. Это называлось помощью.
Я хорошо помню наш дом тогда. Он стоял на краю поселения, в стороне от всех, и всегда казался мне живым: он скрипел, протекал, дышал. Весной крыша начинала течь, и отец ругался вполголоса, подставляя тазы. Доски крыльца жалобно стонали под ногами, особенно по утрам, когда было холодно. В доме пахло кипячёной водой, влажным деревом и лекарственными травами — мама варила отвары почти каждый день.
Отец, Ричард Клиффорд, много работал и почти не говорил. Его молчание было привычным, как рабочие руки, как усталость в плечах. Мама, Марианна, умела улыбаться так, словно всё под контролем. Даже когда ночью сидела у кровати Лии и думала, что никто не видит, как у неё дрожат пальцы.
А проблем было достаточно, чтобы любая помощь казалась подарком.
Лия родилась слабой. Слишком тихой, слишком лёгкой, будто не до конца решила оставаться с нами. Она часто болела, плохо ела, подолгу не вставала с постели. Иногда я просыпался ночью и слышал её хрипы. Каждый кашель звучал так, словно дом на секунду замирал вместе с ней.
Врачи пожимали плечами. Лекарства помогали, но ненадолго. Надежда всегда заканчивалась быстрее, чем флакон.

Именно тогда к нам впервые постучали.
Я помню этот стук. Не громкий, не настойчивый. Человек за дверью знал, что ему откроют.
Женщина стояла на пороге с корзинкой трав и тёплым, внимательным взглядом. Она не выглядела как жрица. Не выглядела как кто-то опасный. Просто спокойная, собранная женщина.
— Я от Лебен, — сказала она с лёгкой приятной улыбкой. — Мы помогаем тем, у кого жизнь идёт тяжело.
Она не говорила о Богине сразу. Не говорила о жертвах. Не говорила о боли, как благословении. Она говорила о теле, о циклах. О том, что болезнь — не наказание, а сбой. Что иногда жизнь нужно не лечить, а не мешать ей.
Я сидел на табурете и слушал, как взрослые кивают.
Лии стало легче.
Не сразу, но заметно: она стала есть, у неё появился цвет в щеках. Лия начала смеяться, хоть и тихо. Мама плакала и держала руки жрицы так крепко, словно та могла исчезнуть.
— Это не мы, — говорила женщина. — Это Жизнь.
Отец смотрел настороженно. Он не верил в Богов. Он верил в гвозди, в крышу, в то, что можно починить руками. Но он видел факты, а факт был в том, что его дочь перестала задыхаться по ночам.
Потом начались разговоры.
Ненавязчивые, за чаем. Сначала редкие, потом всё чаще. Про то, что люди разучились слушать своё тело. Про то, что страх перед болью делает её сильнее. Про то, что дети чувствуют глубже и честнее взрослых.
— Ваш старший… Нестор? — спросила однажды жрица, глядя прямо на меня. — У него очень зоркие глаза.
Я тогда впервые почувствовал это странное, липкое ощущение, будто меня трогают не руками, а чем-то изнутри. Будто меня рассматривают не как ребёнка, а как возможность.
Я только спрятался за книгу. Книги всегда были моим укрытием.

Отцу предложили помощь с работой. Через этих людей можно было найти заказы, инструменты, жильё получше. Это не звучало как сделка, а как забота. Как сообщество, где «своих не бросают».
Маме предложили женские собрания, чтобы не нести всё в одиночку. Там её слушали. Не перебивали, не говорили: «Потерпи». Говорили: «Ты живая. Ты имеешь право чувствовать».
Она возвращалась домой другой. Глаза горели, движения становились увереннее.
— Они понимают, — сказала она однажды отцу. — По-настоящему.
Отец кивнул. Он всё ещё сомневался, но сомнения уже не были главными.
Томас был слишком маленьким, чтобы что-то замечать. Он быстро привык к песням, к ритмам, к общим трапезам. Для него это стало просто миром. Единственным. Без «до» и «после».

А потом пришёл первый настоящий шаг.
— Лии нужно благословение, — наставляла жрица. — Это закрепит её рост. Без этого улучшение может быть временным.

Я видел, как отец замер.
— Это опасно? — настороженно спросил он.
— Жизнь всегда опасна, — мягко ответили ему. — Но мы будем рядом.
Благословение прошло спокойно. Без крови. Без крика. Только травы, слова и тепло рук. Лия уснула прямо в зале церкви крепко, без вздрагиваний.
После этого сомнения стало трудно удерживать в руках. Они выскальзывали, как мокрые камни.
Тогда мы переехали. Это был дом с таверной на первом этаже для членов общины. Внутри появились маленькие, скромные символы. Потом молитвы: сначала редкие, потом обязательные. Старые привычки начали называть «мешающими росту».
Отец стал говорить ещё меньше. Мама, наоборот, больше. Они повторяли одни и те же фразы, будто те могли удержать их от падения:
«Жизнь идёт».
«Боль — не враг».
«Мы не одни».

Я видел, как это происходит.
Видел, как отец однажды хотел возразить — и остановился, встретив взгляд жрицы. Видел, как мама перестала спрашивать Лию, больно ли ей, и начала спрашивать: «что ты чувствуешь?» Видел, как Томас пел песни, не понимая слов, но чувствуя одобрение, и тянулся к нему, как к теплу.
Я понял раньше остальных.
Это было не про веру.
Это было про то, что тебе сначала возвращают то, что ты боишься потерять. А потом незаметно просят взамен всё остальное.

Когда мне сказали, что я тоже должен пройти Испытание Ростка, родители не спорили.
Мама поцеловала меня в лоб — дольше, чем обычно.
— Это важно, — серьёзно произнесла она. — Для твоего пути.
Отец просто положил руку мне на плечо. Крепко. Дольше, чем нужно. Он ничего не сказал, но я понял: это было прощание с чем-то, чего он сам не мог назвать.
Тогда я понял окончательно: они уже внутри. А я — нет.
И если я хочу защитить брата и сестру, если хочу сохранить хоть что-то настоящее — не слова, не символы, а себя, — мне придётся сделать единственное, что осталось возможным: притвориться.

 

Мне сказали не брать с собой ничего, даже имя.

Перед тем, как закрылась дверь, жрица наклонилась ко мне и прошептала:

— Не бойся. Земля тебя примет.

Я кивнул, как всегда. Это было самой безопасной тактикой.

Комната оказалась меньше, чем я думал. Каменная, низкая, без окон. В углу — кучка земли, тёмной и влажной, рядом стояла глиняная миска с водой. Пахло сыростью и чем-то гнилым, как под корнями деревьев, где никогда не бывает солнца.

Когда дверь закрылась, стало очень тихо.

Сначала я просто стоял.

Я знал, что плакать было нельзя. Плакали только те, кто не понимал Лебен. А я должен был понимать. Я должен был выглядеть так, как будто понимаю. Поэтому я встал на колени и скрепил ладони, подобно отцу, когда тот молился.

«Жизнь идёт», — повторил я про себя.

Не потому, что верил.

Потому что это ожидали услышать, если будут спрашивать.

Земля была холодной. Я взял её в руки, и она липла к пальцам. Под ногтями сразу стало грязно. Я вспомнил, как мама говорила, что грязь — это хорошо, это жизнь. Но я ненавидел грязь. Она казалась мне отвратительной.

Я достал семечко. Маленькое, твёрдое, коричневое. Мне дали его перед тем, как заперли, и сказали, что это мой росток. Если он прорастёт — значит, Лебен меня примет. Если нет… Про «если нет» никто никогда не договаривал.

Я сделал ямку пальцем, осторожно положил семечко и засыпал сверху, стараясь сделать всё правильно.

Руки дрожали. Я спрятал их под мышки, чтобы никто не увидел, хотя здесь никого не было.

Время тянулось странно. Иногда казалось, что прошло много часов. Иногда, что всего несколько минут. Я пил воду маленькими глотками и сидел рядом с землёй, глядя на неё, будто если буду смотреть достаточно долго, что-то произойдёт.

Ничего не происходило.

Тогда я начал бояться по-настоящему.

Я вспомнил Лию. Её росток не взошёл. Она вышла с инициации бледная, с пустыми глазами, а через три дня её забрали «на служение». Мама сказала, что это честь. Папа молчал.

Я не хотел быть честью. Я хотел домой. Хотел, чтобы всё было как раньше — до Лебен, до песен, до ночных бдений. До того, как взрослые начали говорить одними и теми же словами.

Я наклонился к земле и прошептал:

— Пожалуйста.

И тут же зажал себе рот.

Просить было нельзя. Просьбы — это слабость. Я замер, прислушиваясь, не услышал ли кто. Сердце колотилось так громко, что, я думал, его было слышно за стенами.

Я быстро исправился:

— Я принимаю. Я расту.

Голос был чужим. Слишком взрослым. Таким, каким говорили жрецы.

Я сидел долго, ноги затекли, спина ныла. В голове крутилась одна мысль: «А если не взойдёт?» Я пытался представить, что буду делать: как смотреть маме в глаза, как кивать, как улыбаться.

Потом я заметил это.

Сначала подумал, что мне померещилось. Я наклонился ближе. Земля в одном месте была чуть приподнята. Совсем немного. Так, что, если не смотреть внимательно, можно и не заметить.

Я задержал дыхание.

Прошло ещё сколько-то времени — я не знал сколько. И тогда из земли показалось тонкое, бледное, прозрачное… Росток. Он был кривым, слабым, но настоящим.

Меня накрыло таким облегчением, что я едва не рассмеялся. Я прикрыл рот ладонью и уткнулся лбом в колени, чтобы никто не услышал, как я всхлипываю.

Не от веры.

От того, что выжил.

Когда дверь открылась, я уже сидел ровно. Ладони были в земле, лицо — спокойным. Я смотрел на росток так, как смотрят те, кто благодарен.

— Он принял тебя, — сказала жрица.

Я кивнул.

— Ты чувствуешь Лебен?

Я снова кивнул. Чуть медленнее, увереннее.

Внутри было пусто и холодно.

Я понял главное: росток вырос не потому, что Лебен захотела. Он вырос, потому что я был осторожен. Потому что я ждал. Потому что я не верил, и потому не отвлёкся.

Когда меня вывели из помещения, я нёс своё новое имя, Джетон, как тяжёлый камень в кармане. И знал: если я хочу жить, мне придётся притворяться лучше.

 

Дом Лебен травил настоящие знания о мире, любое упоминание науки считалось преступлением. Меня это злило и угнетало. Всё, чему я учился сам, оставалось тайной. Поделился бы — сочли бы безобразником, не уважающим волю Посланницы Жизни. Настучали бы не за науку, а за непослушание.

«Почему я должен ходить сюда каждый день? Почему не могу жить спокойно, вдали от всего этого? Убегу… обязательно убегу…»

Управление деревней вершилось здесь, перед лицом Богини. Совет из десятков избранных жрецов решал, кто что делает, кто где живёт, кто что получает. Всё под их контролем.

— Человечество ждёт второе Дитя Жизни, — говорили повсюду. — Совсем скоро оно проявит силу. Вы тоже почувствуете.
— Пусть Богиня будет милостива… — жрица складывала ладони. — Лебен, сбереги своё Дитя…

Я нашёл брата, встал рядом, стараясь смотреть только под ноги. Началось служение.

Хор детей и подростков пел в центре зала. Их голоса звучали нежно, эхом отражались от стен, увешанных иконами Лебен.

Красиво? Да. Но противно. Всё это лицемерие, притворство, псевдодобродушие. Я мечтал только об одном: уйти и забыть это место навсегда.

Единственный путь — огонь. Сжечь всё, чтобы остался пепел, словно снег, словно метель, и начать заново. Но я не мог. Так что губы шептали вместе с другими, а в голове горела ненависть…

 

Купола тянулись к луне, резные, округлые. Дом Лебен держался на перекошенных деревянных балках, сложенных друг на друга, как кости.

Я лежал на холме неподалёку, в тени. Наблюдал, как верующие снуют по округе, как суетятся, готовятся к празднику, улыбаются, шепчут молитвы. Жизнь текла мимо… мимо меня.

Трава щекотала босые ноги. Я не шевелился. В руках — шляпа и коробок. Я вытащил спичку, чиркнул.

Пламя дрогнуло. Заплясало.

«Хорошо будет гореть».

Мысль пришла сама.

Я дождался позднего часа, когда голоса стихли, когда уверенность верующих стала особенно слепой. Потом поднялся и бросил огонь в траву вокруг церкви — один за другим, как семена.

Сначала ничего. Потом — треск, запах, свет.

Пальцы обожгло, но я не остановился. Боль была ясной, честной. Не такой, как та, что здесь обычно причиняли.

Я помню огонь. Он был ярче всего, что я видел раньше. Я поджёг Дом Лебен, и пламя вспыхнуло так, как если бы сама Лебен разозлилась на меня. Дым ударил в лицо, в глаза — я закашлялся и едва не упал. Горячее дыхание огня обжигало руки, ноги, кожу. Всё внутри меня тоже горело. Я не думал, что могу быть настолько смелым и настолько напуганным одновременно.

Когда начался переполох, я уже бежал, не оглядываясь. Так, как всегда хотел. Оставляя за спиной крики, дым и огонь.

Я не знал, что будет дальше. Но знал одно: назад я не вернусь.

Я бежал по знакомым тропам, через старые поля, мимо домов, где никто не жил, где земля была мокрой от утренней росы. Я не слышал шагов сзади, но ощущение преследования не отпускало.

Всё внутри меня кричало: «Остановись, нельзя, они поймают, они найдут тебя!»

Но я не останавливался.

Ноги дрожали, я спотыкался. Пальцы обжигало от палок и сучьев, которые я невольно хватал, чтобы удержать равновесие. Я не мог ни плакать, ни дышать нормально, но не мог и перестать бежать.

В какой-то момент я понял, что заблудился. Никакие тропинки не были знакомыми. Только деревья, густая тьма и влажная земля. Вокруг стоял запах хвои и сырой глины, смешанный с дымом, который я всё ещё ощущал на себе.

Я упал на землю, колени вязли в грязи, руки липли от мокрой травы. Сердце бешено стучало, было готово вот-вот выскочить из груди.

Я лежал и слушал. Слышал только лес. Листву, которую ветер трепал, уханье совы, скрип коры под ногой. Никого нет. Я один.

Я тихо заплакал. Не знаю, как долго плакал. Может, минуту, может, час. Слёзы текли по щекам, смешивались с грязью, и я почувствовал, как внутри меня что-то ломается. Но именно тогда я понял: я живу. Я всё ещё живу.

Я встал. Руки дрожали, спину ломило. Я нашёл сухое место под большой елью. Развёл костёр из сухих веток, которые успел найти. Он был маленьким, едва держался, дымил и малость согревал. Я попытался устроиться.

Ночь была длинной. Каждый шорох в лесу казался шагом преследователя, каждое дуновение ветра — голосом жрицы. Я держал глаза открытыми до тех пор, пока не заклёвывали слёзы усталости. Спал неровно, вздрагивал, просыпался, слушая лес, чтобы убедиться, что никто не идёт.

Я думал о семье. О младших. Томас и Лия. Мама и отец. Они… они уже внутри. Они никогда не выберутся. И я тоже не понимал, зачем всё это делаю. Зачем бежал.

Но одно я знал точно: я не позволю им забрать меня.

Утро пришло тихо. Солнце едва просочилось сквозь еловые ветви. Я смотрел на лес, на землю, на дымок от костра, и впервые за много дней почувствовал: я сделал это. Я ушёл. Я выжил.

Но я знал: впереди ещё тысячи шагов. И всё это, всё бегство, всё одиночество — только начало.