* * *
На старости лет,
на юности гроз,
на детстве дождя:
поставлю, – нет-нет –
не крест, а вопрос:
закончился я?

Ответ на него,
конечно, прямой –
услышать хочу.
Я жил кочево.
Но скоро домой
к себе полечу.

К себе? Где давно
в долгу у судьбы
и светится тьма.
И только одно –
родные гробы, –
не сводит с ума.

И только огни
бесчисленных звезд
в осенней тиши.
И хмурые дни.
И дождь, словно тест,
на прочность души.

Да снег поутру,
сиреневый чад
и августа зной.
Когда я умру
берёзы примчат
проститься со мной.

И вязы придут,
а вербы потом
и ярмарка трав.
И пряник и кнут,
чужбина и дом
и век-волкодав.

 

* * *
А месяц март забыл, что он весна.
Он разродился ночью снегопадом.
Ему весна безмерна и тесна
и он безумье вызывает на дом.

И небо, уподобилось свинцу
и паникуют почки и букашки.
А марту сумасшедшему к лицу
заснеженность смирительной рубашки.

 

КОНИ И ЛАСТЫ

1
Монте-Карло или Сходня?
Задыхаюсь от погони.
Завтра, завтра, не сегодня
склею ласты, двину кони.
А пока ещё не склеил
и не двинул я покамест:
пинским кланяюсь аллеям
и молюсь на пинский август.
И когда однажды двину
или склею непременно –
я приму её , как Пину
принимают внутривенно.
И на то уже Господня!
И поэтому – внезапна!
Завтра, завтра, не сегодня.
Или даже послезавтра.
Здесь мне дорого и любо
всё – по трезвому и спьяну.
И у блоковского дуба
дам зарок, что я восстану.

 

2
Так и остаться не прочитанным, –
не кем-нибудь – самим собой,
где настоящее горчит и нам
вновь предстоят последний бой.
А будущее… Ту – чудесную
планету радости, увы,
не только мы, паря над бездною,
но не увидите и вы.
Так и остаться недопонятым
и одиноким навсегда.
Всем наплевать, что двинут кони там,
покуда здесь любви страда.
Покуда все живут баластами
и думают лишь о себе:
для будущего – склеим ласты мы
непобеждёнными в борьбе.
И всё земное и бесценное,
чему мы радовались все,
как будто лексика обсценная
и смысл жизни в колбасе.
О чём мечтали мы и думали:
последняя война со злом.
И не у блоковского дуба ли
пожрётся вечности жерлом.

 

* * *
Красивый, двадцатидвухлетний?
Уродливый за шестьдесят!
Живу, как видимо в последний
вишнёво-яблоневый сад.

И он расцвёл в конце апреля,
благоухая и дымя.
И выпал снег. И вышло время.
И двадцатидвухлетний я.

 

* * *
                                  С. З.
Где же моя первая
жизнь тире подача,
робкая и нервная,
крепкая, как чача:
с плясками и с песнями
на ночном морозе,
с пушечными эйсами
на Ролан Гарросе?
Где же мои милые
други и враги –
писаные вилами
первые шаги
на великом поприще
рифмы и плаща –
золотое – то ещё!
правило ища?
Вундеркинд седеющий,
проигравший тай,
призовые – те ещё!
мальчику отдай.
Пусть он купит сладости
и себе и бабушке:
горести и гадости
забывая. Ладушки?

 

* * *
Война не ужас и не боль,
а бесконечная рутина.
Она, как шарик голубой –
взяла и небо запретила.

Она у нас с тобой в крови
растворена, как сахар в чае.
Мы существуем без любви,
того уже не замечая.

Как будто не было её –
лишь плаванье в нейтральных водах:
спасительное забытьё
и страх околоплодных сводок.

Война? Какая там война!
Я ничего о ней слышал.
И тихо спит во мне она
и горе-горькое колышет.

 

* * *
Ты не поверишь – петухи
по-прежнему поют,
а были столько лет тихи,
пока я не был тут.

Пока я, чёрт-те знает, где
был не понятно с кем –
они ходили по воде
и нюхали фосген.

Они могли бы навсегда
отсюда улететь
туда, где мёртвая вода,
скорее жизнь, чем смерть.

Но предпочли молчать, пока, –
ничтожный и немой,
как блудный сын издалека
я не вернусь домой.

Не Пётр, но тоже не дурак,
белеющий, как Русь,
свистящий на горе, как рак –
я трижды отрекусь.

И дважды пропоют они
и трижды я умру…
Мерцавшие когда-то пни,
пылают на ветру.

 

* * *
Кто в коляске – со спины
и не разберёшь,
видит розовые сны
под июльский дождь.

Годовалое дитя?
Немощный старик?
Понимаешь лишь спустя
вечность или крик.

 

* * *
Что ты, птичка-невеличка,
не поёшь, пугая всех?
Оттого, что жизнь, как спичка
и горит лишь 30 сек?

Я давно уже не homo
и не sapiens уже.
Против дома нет приёма?
Время думать о душе?

Проявить долготерпенье
и – ни свет и ни заря:
слушать, слушать, слушать пенье,
синим пламенем горя.

 

* * *
Что-то разладилось в наших часах –
стали показывать время чужое.
Птицы умолкли в предмайских лесах
и не берут за живое.
Брали когда-то – теперь не берут
и, вероятно, умолкли навеки.
Мир не сочтя, забивая на труд,
дружно похерили вехи.
Остановились часы навсегда:
кончились песни Таймыра и Кушки.
И, как страна, испарилась вода
и онемели кукушки.
Песни закончились – вышли певцы, –
все, как один, до единого вышли.
Облюбовали чужие сосцы,
будто бы пьяные вишни.
Так веселее и так заводней –
думать не нужно и помнить не надо:
время нескучных и праздничных дней
одноимённого сада.
Мы засыпаем на фоне беды.
Мы не проснёмся, но слушаем снова,
как по лесам распевают дрозды
Йоганна Вайса-Белова.

 

* * *
А напоследок я сказал, –
себя, любимого, жалея:
Израиль. Чемодан. Вокзал.
Россия. Лета. Лорелея.

Доверясь времени-врачу,
которое: папирус-ветошь,
я напоследок промолчу –
несуществующий последыш.

И пусть безмолвие моё
напоминает напоследок –
чернеющее вороньё
среди офонаревших веток.

 

* * *
Мы лично с ними не знакомы.
Они безликие, как мы,
не выходящие из комы
на улицу среди зимы.
Они уже совсем, как братья.
Они, как угол и овал,
проигнориров объятья –
нас убивают наповал.
И мы их тоже за мгновенье
до смерти наповал убъём.
И кровь, как Бим, бежит по вене
и вытекает, словно Бом.
И жажду утолив из Леты,
мы вместе поплывём по ней.
И наши белые билеты
становятся ещё красней.

 

* * *
Белее дебелого танца,
мурлыча мотив.,
на первый-второй рассчитаться,
о третьем забыв.

А третий и вечно забытый,
как совесть и жид,
на улицах Пинска убитый –
по небу marschiеrt.

 

* * *
Это, как если курить не взатяжку,
это, как если любить понарошку:
клясться по пьяни и в клочья рубашку,
чтобы уехать, присев на дорожку.

Стёкла в потёках плацкарта ночного,
как недомытая мамочкой рама.
И сновидение – снова и снова, –
про невозможность любви и стоп-крана.