* * *
Деревья устали от ветра,
устали пускаться в полёт.
Так зренье от белого света
бескрайней зимой устаёт,

так пальцы в июне немеют
в хрустальной текучей воде,
так юные листья чернеют
от стужи в ночной пустоте.

Гудит и грохочет повсюду,
и ветер проходит сквозь сны…

И ждёшь с нетерпеньем, как чуда,
внимательных глаз тишины.

           

* * *
Мне тихим словом у ночной воды
ни от кого не отвести беды,
и мне ничьей не погасить тревоги
своим дыханьем трудным на дороге
вдоль медленной мерцающей реки.
И ближнего не спрятать от тоски,
и дальнего от пропасти безумья
печальным бормотаньем не спасу я,
не отвращу паденья волоска…

И всё же –
путь
и Слово,
и река.

 

* * *
Всю ночь металась вишни белизна,
дождь налетал и яростно, и слепо…
И он открыл, промыл земли глаза,
и в них пылает утреннее небо,

и в них яснеет дерево,
но тронь
его рукой –
и всё начнёт рябиться…

Земное сердце – воздух и огонь,
огонь и воздух,
облако и птица.

 

* * *
Я повесил зеркальце на ветку –
пусть на нитке вертится, качаясь,
пусть в него глядятся небо, воздух,
пчёлы, суетливые синицы,
по забору, по двору, по стенам
пусть несутся солнечные зайцы,
пусть подобьем праздника повеет,
праздника, который не случился,
но я верю, что ещё случится…

На пустую мартовскую ветку
мамино я зеркальце повесил.
И оно теперь живёт, мерцая.
Сквозь него порой и мама смотрит
в этот полный воздуха и неба
ветреный
вращающийся
мир.

 

* * *
Дом становится частью неба,
длинным облаком над предместьем…
Так легко мне сказать, что не был,
и так трудно, что был и есть я.

Рассыпается хлеб вчерашний,
и становится пищей ветра…
Так легко мне сказать, что зряшной
жизнь была,
но так много света

голубого в скорлупке краски,
что с окна я сорвал по-детски,
и родного так много в ласке
вдруг взметнувшейся занавески.

ВНОВЬ Я ПОСЕТИЛ

Весна черна и кочет безголов –
в курятник ночью пробралась куница.
И не за что мне нынче зацепиться –
чужой, безбытный, опустевший кров.

Разбиты окна, отдана ветрам
на милость дверь – скрипит в тяжёлой дрёме.
И только сор на влажном чернозёме –
солома, ветошь, беспризорный хлам.

И я вернулся…
Лёг в свою кровать.
Стихи мне снились, помню лишь зиянье
последней точки вместо вопрошанья…
Хотя о чём мне было вопрошать?

 

* * *
Надо мне от быта отвыкать –
видишь, за окном какая вьюга?!
В белом ветре не узнать друг друга
и вещей привычных не узнать –

словно он уже ворвался в дом,
погасил в печи кирпичной пламя.
И летят, и кружатся над нами
зеркало и чашка с молоком.

Словно снег – конец мой и исток,
кров и хлеб мой, и огонь нежгучий.
И лечу я с бесконечной кручи
времени и смерти поперёк.

 

* * *
Когда к домам подходит тьма,
давай о небе и о снеге…
Какая ясная зима
всегда сокрыта в человеке.

Неприкасаемо чиста,
неоскорбляемо прекрасна,
белее белого листа.
И даже если жизнь погасла,

сгорела веточкой в огне,
зима стоит себе, не тая,
в разумной чуткой тишине –
и слух, и зрение без края.

* * *
Меня не встретят близкие, когда
беззвучно щёлкнет в сердце выключатель.
Не вспыхнет тьма, не грянет пустота,
а будет только скромный наблюдатель.

И не судья… Дотошный и сухой
учётчик снов и летописец яви –
моих дождей, моей тоски ночной,
моих видений в снеговой оправе.

Ему б очки конторские, но нет –
ведь он безнос, безлик и бестревожен.

Он мне покажет невозможный свет,
но тот, который всё же был возможен.

 

* * *
Пространств осенних оклик и обман…
Затянет в лес, а тут внезапно – поле,
в котором и вневременность, и воля,
как будто я безумен или пьян.

Здесь должен быть, мне помнится, ветряк –
я слышал шум его винта большого…
Но вижу только дерево – как знак,
как некий символ бытия иного.

И не пойму, где в поле даль, где близь….
Зайду в него в слепящем диком свете.
Направо ли, налево – всюду жизнь,
ни трёх дорог, ни памяти, ни смерти.